Чтение онлайн

подать. И тогда... левую ногу забрасываю на бортовой пульт кабины, коленом подпираю ручку и, напрягая все силы, тяну двумя руками штурвал вправо. Жду: либо пронесет, либо...

Чуть не зацепив землю, «ильюшин» выровнялся. Впереди лес. Иду к нему, там «эрликонов» нет.

Посмотрел вправо — Молозев рядом. Правее — приближаются еще четыре машины. Ведомые и не

догадываются, что мой самолет подбит. Связаться же с ними по радио нельзя: враг нас запеленгует, а

встреча с его истребителями сейчас совсем нежелательна.

Вести подбитую машину трудно. Да и ориентироваться, находясь в скрюченном положении, тоже

довольно сложно.

Замечаю, что мы немного отклоняемся от курса: аэродром остается справа, а довернуть у меня просто нет

сил. И тогда я передаю в эфир.

— Роспуск! Захожу последним: машина сильно повреждена...

«Ильюшины» уходят, а я лечу по прямой. Ослабив давление на штурвал, с небольшим креном осторожно

делаю заход на посадку с левым разворотом. Огибаю аэродром с радиусом пять-шесть километров, выхожу на прямую глиссаду планирования. С большим трудом подвожу «ильюшина» к земле. До нее уже

метров пять. Выпускаю шасси. На приборной доске слева загорелась левая красная лампочка. Значит, левое колесо не выпустилось. Итак, придется садиться на одно колесо... Час от часу не легче!

Для безопасности посадочные щитки не выпускаю. Снижение поддерживаю мотором, а когда от правого

колеса осталось не больше двух метров до земли, убираю обороты до минимальных. Сажаю машину, поджимая к себе левым коленом и подбирая обеими руками штурвал. «Ильюшин» словно проваливается, а я все в том же скрюченном положении сижу в кабине и жду, как поведет он себя дальше. В

сложившейся ситуации, когда я предпринял всё возможное, оставалось лишь положиться на случай. [172]

Слышу, как правое — и единственное — колесо словно бы пощупало землю и резко оттолкнулось от нее.

Машину встряхнуло, бросило на левое крыло, затем я снова ощутил толчок — и самолет побежал по

снежному полю. Левая консоль чертит линию. Мигом перебрасываю левую ногу на педаль, а правую жму

до отказа — машину резко ведет влево. Выключаю двигатель. Взметнулся снежный вихрь — и белый

туман застлал глаза. Не вижу ничего. Лишь слух улавливает идущий слева мерный металлический стук: это левая пушка самопроизвольно выплеснула оставшиеся снаряды.

Стало тихо. Белый туман постепенно рассеялся, и я увидел, что самолет, накренившись, воткнулся левым

крылом в снежный сугроб. Высоко задранное правое крыло целится в небо.

Кое-как выбрался из кабины. Только теперь чувствую, как пересохли губы, ноет правое плечо. Руки и

ноги затекли. Сознаю, что надо размяться, но внезапно сковала усталость, и я просто не в состоянии

сделать хоть какое-нибудь движение. Делаю шаг и останавливаюсь, не в силах идти дальше. Пришлось

сесть прямо на снег.

Но вот рядом со мной резко затормозила «санитарка». Подхватили под руки, усадили в машину. Врач

пристально посмотрел на меня, спросил, как я себя чувствую.

— Пройдет все, доктор... Пройдет! Это от перегрузки... Везите к командиру!

Меня доставили на командный пункт. Вместе с ведущими пар доложил Стрельцову, что задание

выполнено — аэрофотосъемка местности произведена, а мой самолет подбит. Инженер уже тоже здесь, докладывает командиру о состоянии моей машины: снарядами разорван левый элерон, разбит механизм

выпуска левой стойки шасси.

Стрельцов слушает, качает головой, затем крепко, по-отцовски обнимает меня:

— Ты просто молодец, Анатолий!.. Это и называется прилететь на честном слове и на одном крыле. Да

еще и на одно колесо садиться! Как тебе это удалось — просто диву даюсь! А теперь отдыхать!..

А в это время в фотолаборатории обрабатывалась [173] фотопленка. Штабные офицеры нетерпеливо

ожидали результатов. Снимки оказались очень хорошими. Местность отснята на двадцатикилометровую

глубину.

Теперь у лаборантов задание: изготовить для танкистов фотопланшеты, которые сослужат им хорошую

службу.

2.

В середине января 1945 года войска нашего фронта нанесли противнику мощные удары и устремились

вперед двумя клиньями, которые вскоре стали сближаться, образуя Восточнопрусский «котел». Попытки

вражеских войск вырваться из окружения оказались безуспешными, и гитлеровское командование

возложило все свои надежды на авиацию.

Разведка установила, что где-то в районе железнодорожного узла Растенбург находится крупная

авиационная база фашистов. С нее, безусловно, и полетят самолеты противника, чтобы сорвать успешное

наступление наших войск и тем самым не дать им возможности закрыть горловину «котла». Надо было

раскрыть систему противовоздушной обороны авиабазы, подавить ее и нанести по аэродрому штурмовой

удар.

Часа в три по полуночи весь летный состав второй и третьей эскадрилий был вызван на командный

пункт. Подполковник Стрельцов — уже со Звездой Героя Советского Союза на груди — ждал нас в

командирском отсеке наскоро оборудованной землянки КП. Все летчики — в комбинезонах, унтах, шлемофонах. Пистолеты — на ремнях. У каждого — планшеты с картами района боевых действий.

Командир ставит боевую задачу.

— Двум парам доверяется особенно сложное задание, — сообщает Стрельцов. — Я уже наметил, кто

будет его выполнять. Наметил потому, что уверен: эти люди выполнят его с честью. Трое из них —

коммунисты, один — комсомолец...

Голос Стрельцова звучит в этот полночный час как-то по-особому. После паузы он заканчивает:

— На задание пойдут Давыдов, Васильев, Фогилев и Сиротин.

В землянке тесно, и мы стоим полукругом. Хорошо вижу всех четырех. Николай Давыдов, белокурый

[174] крепыш, на первый взгляд кажется неповоротливым, в действительности же это человек

энергичный, находчивый, веселый. Сейчас он сосредоточенно смотрит на командира. Его глаза как бы