Чтение онлайн

Дошла ли эта тревожная телеграмма по назначению или же была перехвачена, осталось неизвестным.

Леве же становилось все более и более ясным, что в этом мире правды ему не найти.

В тюрьме в то время народу было много. Хотя была зима (19.35 г.), но в тюрьме мороз не чувствовался. В камерах происходило самообогревание. Среди заключенных преобладали не обычные уголовники, а больше люди, привлеченные по 58-й статье за антисоветские «преступления». Ввиду того, что состав преступления у многих был слишком необоснован, для осуждения не применяли пункты статьи 58-й, а обвинение строили по литерам: «КРА» и «КРГ». «КРА» означало — контрреволюционная агитация, «КРГ» — контрреволюционная группировка.

Дела всех обвиняемых по этим буквам со всего Советского Союза направляли в Москву, на решение Особого совещания НКВД, и люди, находясь в тюрьмах, месяцами ожидали приговора.

Эти буквенные статьи были предъявлены евангельским христианам-баптистам: пресвитеру К.Ф. Кливеру, его жене Т.Э.Кливер, проповеднику, несшему в часовне обязанности пресвитера, Н.А. Левинданто, П. И. Кузнецову, Е.И. Фомину, его сыну П.Е. Фомину, В. Попову и Льву Смирнскому.

Все они находились в разных камерах, но когда надзиратель объявлял: «Выходи на прогулку!», многие камеры открывались одновременно, и на прогулке братья встречались. Так вместе на прогулку попали Н.А. Левинданто, Ваня Попов, Лева Смирнский, Петя Фомин. Это были радостные встречи. Во время хождения по кругу в небольшом тюремном дворике разговаривать не разрешалось, но арестованные все время нарушали это, беседуя, идя попарно, и надзиратели уже не обращали внимания на разговоры.

Николай Александрович, немало переживший в своей жизни разных злоключений, отличался бодрым характером и даже пытался шутить:

— Лева, Лева, — говорил он, — что у тебя за воротник на пальто? Я смотрю и не разберу, женский или мужской…

— Это специально для тюрьмы, — отвечал Лева. — Мама каракуль спорола, а эта суконная обшивка была уже готова.

— Ну, с таким воротником тебя никакая сестра не полюбит.

— Я этим не интересуюсь, — отвечал Лева.

— Да ты за кем-нибудь ухаживал?

Лева ответил отрицательно и улыбнулся.

Их разговор был прерван. Один из так называемых урков (воров) выбежал из своего ряда и бросился к Пете Фомину, шедшему впереди. Он с размаху ударил его кулаком по голове и сшиб фуражку, схватил ее и помчался дальше. Петя Фомин, а за ним и Ваня Попов для чего-то бросились догонять уркагана.

— Почему, за что он его? — удивлялись все.

Скоро все объяснилось. Фуражка Пети Фомина была сшита из зеленого сукна защитного цвета и напоминала милицейскую. Урки вообразили по фуражке, что Фомин не кто иной, как посаженный милиционер, а они страшно ненавидят милиционеров и решили мстить ему, считая, что он повинен в арестах ихнего брата, воров. Как ни доказывали верующие, что Петя Фомин никакого отношения к милиции не имеет, они всячески грозили ему кулаками и даже обещали убить.

К вечеру, когда все стихало, заключенные любили слушать разные рассказы, анекдоты. В тюрьме гложет тоска по родным, томит ожидание неизвестного приговора, и заключенные особенно ценят тех, кто может отвлечь их от горькой действительности. Рассказчики находились, и нужно сказать, нередко художественно рассказывающие, но говорили они обычно сальные анекдоты или передавали всякую грязь из своей жизни.

В камере, где находился Лева, был глубокий старик, он в царское время работал сначала приказчиком, потом разбогател, стал купцом и разъезжал по разным городам со своими товарами. И вот этот старик каждый вечер делился с товарищами по камере похождениями из времен своей купеческой юности. Везде, куда бы он ни приезжал, он выдавал себя за неженатого, сватался к местной красавице, обольщал ее, проводил с нею ночь. Это был грех обмана и разврата. И этот худой, полулысый седой старик с костлявым лицом со смаком подробно рассказывал, как он раздевал красавицу и овладевал ею. Люди слушали, затаив дыхание, а он рисовал картину за картиной, превосходя, пожалуй, по красноречию французского писателя Мопассана.

Леве было глубоко жаль этих несчастных людей, которые не имеют здоровой духовной пищи и в грязи, в чаше отравы ищут спасения. Он молился о них Господу и не знал, что предпринять.

Вдруг неожиданное, радостное. Николай Александрович и другие сумели договориться с надзирателями, чтобы их объединили в одну камеру. К ним с той же просьбой перевести их в другую камеру присоединились и другие, сохранившие культурность люди, из интеллигенции.

Ваня Попов забрал свои вещи и направился в коридор, чтобы перейти в другую камеру, но Лева отказался. После глубокого размышления он пришел к выводу, что должен остаться среди несчастных, прогнивших грешников и как-то нести им свет, осенять их. Встать и прямо, громко проповедовать им Христа он не решался. Он знал, что его сразу же изолируют. Поэтому днем он тихо беседовал с некоторыми, рассказывал им, что он христианин и как он верит во Христа, как в Спасителя, а вечером, поговорив с некоторыми, он стал открыто выступать в камере с лекциями на медицинские темы.

Его лекции привлекали всеобщее внимание. Надзиратели, останавливаясь у двери, тоже с интересом слушали их. И теперь каждый вечер был заполнен не грязными анекдотами, не гнилыми историями, а его рассказами, лекциями. Он говорил об устройстве человеческого тела, о том, как мудро устроено сердце человека, о дыхании. Коже человека тоже была посвящена отдельная лекция. Он говорил об устройстве кожи, о ее физиологии, профилактике кожных заболеваний, рассказал случай, когда странствующие артисты украли мальчика и выкрасили его золотой краской, чтобы показывать на сцене, и ребенок погиб, потому что кожа его не могла дышать.

На прогулках братья удивлялись тому, что он так и не пошел в их камеру, но, слыша о его лекциях, одобряли его и желали успеха.

Вечерами, после своих лекций, Лева лежал на нарах, размышлял и молился. Он думал: «О, если бы дали возможность учиться и трудиться наравне со всеми гражданами! Разве не принес бы я пользы народу?» Ведь распространяя знания медицины, занимаясь научной работой, открывая новые методы лечения и профилактики заболеваний… и в то же время оставаясь христианином, молясь и исповедуя Евангелие, он привлек бы людей к чистой, нравственной жизни.

Таковы были Левины мечты. Но увы, как ни бейся, подобно рыбе об лед, все бесполезно. Никакое начальство, ни прокуратура, ни высшее правительство не видит правды, и вот он, Лева, заклеймен званием врага народа, опозорен второй судимостью, оторван от родных, а что ждет его впереди? Снова проволока, штыки и отношение как к преступнику: ты не товарищ вольным гражданам…

Снова и снова он молился Богу тем широко известным псалмом, в котором униженные и оскорбленные взывают к Живущему на небесах. Да, к кому обращаться, у кого хлопотать, у кого искать правды? Только у Бога. Да, очи наши — Богу нашему, доколе Он помилует нас. «Помилуй нас, Господи, помилуй нас, ибо довольно мы насыщены презрением…» — так молился он.

Он верил, что Богу нетрудно их освободить и помиловать. Он вспомнил также известную страждущим 18-ю главу Евангелия от Луки, в которой сказано, что должно всегда молиться и не унывать; в которой есть такие обнадеживающие слова: «Бог не защитит ли избранных Своих, вопиющих к Нему день и ночь, хотя и медлит защищать их? Сказываю вам, что подаст им защиту вскоре. Но Сын Человеческий, пришед, найдет ли веру на земле?»

Леве было ясно, что в этих словах Евангелия речь идет не о вере в Бога, а о вере Богу, которая героически переносит все испытания и оказывается торжествующей и верной во всех трудных испытаниях. Лева понимал, что они, верующие, сейчас отнюдь не герои веры. Один из братьев так прямо и выразился: «Нас Господь взял в заключение за то, что мы ничего не делали для Него». Духовный огонь не был высок. О распространении Евангелия и спасении грешников никто не ревновал. Молодежь была далеко не та. как раньше. Даже посещение больных и то было оставлено. Лева вместе с другими отлично понимали, что, попав в горнило испытаний, они будут переплавлены, и это будет способствовать сохранению их жизни. С ними вместе переплавлялись и их родственники, близкие. Негодное сгорало, золото очищалось*.