Чтение онлайн

Проповедница сделала паузу.

– Но в те страшные Лета Гнева Богов в семье Истинно Верующих был рожден мальчик. Кожа его была черна, а глаза светились изумрудом. Его нарекли Ирсулусом. Не смотря на ужаснейшие события, которые происходили из-за огромной глупости людей, Ирсулус смог прожить до двадцати лет – о, это была просто невероятная цифра для того времени. Мальчик принял решение посвятить себя Вере, он стал проповедником, дарил верующим надежду. Ирсулус обещал, что однажды все закончится, что однажды все в мире станет как прежде, что вскоре люди снова познают счастье. Годы шли, Ирсулус начал сомневаться в своих словах. Но однажды к нему явилась сама Вероэлия, дщерь Мороэля. Она страдала, глядя, как другие Боги непреклонно уничтожали то, что Она так долго помогала творить. И сказала Вероэлия тогда: «Ирсулус, творение рук моих, в тебе есть огромная, светлая душа, ты в силах помочь всем этим несчастным людям. Взывай к Богам, моли их денно и нощно, однажды Они тебя обязательно услышат». И просил Ирсулус Богов каждый день и каждую ночь, он не позволял себе спать, он лишил себя воды и пищи. Боги заметили его, обратились Они к нему, Им стало интересно, почему простой человек так долго просит Их внимания, позабыв о себе самом. Ирсулус ответил Богам на Их вопрос, он сказал, что хочет искупить все грехи, что сотворены были человечеством, что он готов принять весь Их гнев на себя одного. Удивлены были тогда Боги, некоторые даже не верили, засмеялись над ним, но Ирсулус был тверд в своем намерении. Боги согласились и заточили его в темнице своей. Как и было оговорено, перестали Они гневаться на людей. И вздохнули тогда люди с облегчением. Но вот Ирусулус никогда больше не чувствовал ничего, кроме нескончаемой боли. Терзали его Боги тысячелетиями – время в Саргороше течет совсем иначе, не так, как в мире нашем. Ох, как же он страдал.

Говорить проповеднице было тяжело, она переводила дыхание.

– Ученики Ирусулуса знали, где теперь их проповедник, они рассказывали об этом другим, и все вместе молились за мученика. И вера в Богов снова укрепилась в сердцах людей, вспыхнула с новой, неведомой ране силой. Они восстановили все из руин, храня в душе безграничную благодарность к Ирсулусу, в одиночку страдающему за всех их деяния. Боги же были удивлены стойкости Ирсулуса. Но однажды плоть Ирсулуса все же не выдержала, высвободила из себя душу его. И никто до сих пор не знает, где теперь дух Ирсулуса, нашего спасителя. Но нет Его ни в Ракоше, ни в Адороше.

Проповедница замолчала. После длинной речи ей требовался перерыв. Заключенные сидели тихо, кто-то всхлипывал, утирал слезы. «А, может, «Подвал» – это тоже гнев Богов? Что же тогда совершили мои предки, за что теперь мы мучаемся? Нужен ли нам кто-то, кто как Ирслус примет все наказания? Но как долго нам еще нужно его ждать, как долго терпеть все это? А если он уже среди нас?» – всплыло в мыслях четыреста одиннадцатого.

– Помолимся же за душу Ирсулуса, – тяжело проговорила проповедница.

Старуха закрыла глаза, складывая руки у груди, ее иссохшие губы беззвучно зашевелились. Рукава ее балахона скатились до локтей, обнажив десяток различных браслетов, прятавших белые шрамы. Если кто-то взглянет на них поближе, сомнений не останется – старуха сама изрезала свои руки. Но никому не выпадет такой шанс, а потому это оставалось секретом проповедницы.

Четыреста одиннадцатый знал только одну молитву – просьба Богов поместить душу Ирсулуса в Ракош. Не раз ему приходила мысль о том, что, возможно, их Спаситель находится в месте, куда прекраснее, в месте, которое было создано специально для него. Закончив молиться, заключенный открыл глаза. С всех сторон все еще раздавался тихий шепот. Воспользовавшись свободным временем, четыреста одиннадцатый попробовал развиться так случайно посетившую его мысль о втором Спасителе, искал всякие тому подтверждения, тут же их опровергал.

У него так и не получилось прийти хоть к какому-нибудь ответу, когда его размышления прервали.

– Да отыщет Ирсулус покой в Ракоше, – возвысив голос, закончила молитву проповедница. Среди заключенных обнаружились те, кто эхом отозвался на ее слова.

Старуха сделала короткую паузу, а после объявила о начале Излития. Это была часть проповеди, когда заключенные могли рассказать о всем, что их тревожит, чего боятся. Они могут излить из себя все самое плохое, отчиститься. Многие ждали именно этой минуты, но, когда доходило до действия, их сердца наполнялись сомнениями, совладать с которыми не получалось, о чем они впоследствии сильно жалели, некоторые даже злились на самих себя. Но все же в Излитии проглядывалось что-то пугающее. Так легко мало у кого получалось открыться другим, пусть они и знали, что каждый услышавший поймет их проблему, их страхи.

Обычно четыреста одиннадцатый наблюдал за Излитием с стороны, внимательно и сочувственно слушал говорящих. Но сейчас, заметив, что никто еще не поднял руку, ему показалось, что время пришло. Он вдруг осознал, что готов стать изливающим. Сейчас он чувствовал, что ему есть что рассказать проповеднице, есть чем поделиться с другими. У него боле не было сомнений.

Четыреста одиннадцатый поднял руку.

– Поднимись, сын мой, – обратилась к нему проповедница, медленно протянув тонкую руку в его сторону.

Заключенный встал с своего места. Все глаза в зале обратились к нему, он будто чувствовал каждый взгляд. От волнения четыреста одиннадцатый разучился ходить, его ноги стали ватными, он переставлял их кое-как, скорее по привычке. Не мог отделаться от чувства, будто его походка стала до ужаса странной. Четыреста одиннадцатый поднялся на возвышение, встал в самом его центре, совсем рядом с проповедницей. Она смотрела на него с пониманием и такой теплотой.

– Назови свой номер, – мягко попросила она.

– Тыеста динаций, – язык заплетался. Похоже, у него не получилось выговорить свой номер – понял он, заметив непонимающие взгляды. Он прочистил горло. – Я четыреста одиннадцатый, – теперь его голос звучал все так же неуверенно, но громко. Его понял каждый.

– Что тяготит твою душу, сын мой?

Заключенный молчал. Волнение выбило все его мысли, он никак не мог вспомнить, что хотел рассказать. Молчание начало затягиваться.

– Вчера на моих глазах убили узницу, – выпалил четыреста одиннадцатый. Он не мог отделаться от чувства, будто хотел сказать что-то совсем другое.

– Как это случилось, расскажи мне. Ты можешь не бояться, все будет хорошо, тебе станет лучше, – подбадривала проповедница, поняв чувства, переполняющие четыреста одиннадцатого. Она смотрела на него с сочувствием.

– Ее номер был четыреста тридцать вторым, – его губы нервно дрожали. – Я ее не знал совсем. Ну, мы жили на одном ярусе, занимались одной работой, но не были знакомы. Но то, что с ней сделали вчера… Это случилось в столовой. Нас завели, усадили, все было как обычно. Я не знал, что четыреста тридцать вторая была настолько слаба или голодна… Она ведь знала, что нельзя есть, когда гориллы велят закончить. Все это знают, – четыреста одиннадцатый больше не выдавливал из себя слова, теперь они били фонтаном. – Но она все же не останавливалась, запихивала в рот, даже не жевала. Я не понимаю, почему она не успела все съесть. Если она так сильно хотела есть, съела бы все сразу. Это не понравилось повару. Я думал, он ее ударит и все. Сначала так и было, но четыреста тридцать вторая все равно продолжила есть. Тогда я понял, что сейчас ей будет больно. Повар начал сильно по ней бить.

Узник на мгновение замолчал, доставая мысль с самой глубины разума.

– Но знаете, что самое страшное? Я не мог вступиться за нее, хотя очень сильно этого хотел. Я думал вскочить, наброситься на повара, мне бы кто-нибудь обязательно помог. Мне было очень больно. Будто повар бил не только ее, но и меня. Я вздрагивал после каждого удара, а ведь их было много. Очень много. И я чувствовал каждый. Правда чувствовал, синяков только нет. У меня начала болеть голова, ломить все тело, я будто оказался на ее месте. Но я сидел и ничего с этим не делал. Другие тоже сидели и просто смотрели. Нам всем было страшно, все боялись, что у них не получится, что они не смогут остановить повара, что он и нас за это побьет или тоже убьет. Нас схватил страх. Я стал как камень, боялся, дрожал, плакал, хотя был готов сделать что угодно, только бы помочь четыреста тридцать второй. Ей же было так больно. Почему мы просто сидели?!

Четыреста одиннадцатый сорвался, переходя на крик. Все его тело дрожало, сам он больше не мог сказать и слова, в груди больно сдавило, слова застряли где-то в горле. Заключенный громко заплакал, не в силах больше терпеть те эмоции, которые рвали его изнутри. На Излитии никогда ранее не случалось столь сильного проявления чувств, что подтверждали шокированные лица собравшихся. Не было узника, кто мог ожидать такого исхода, некоторые и вовсе были перепуганы. Если бы не проповедница, четыреста одиннадцатый еще долго стоял бы посреди возвышения, пытаясь найти любой способ унять свою бурю. Старуха нежно обняла заключенного, прижав его голову к своей груди, она тихо просила его успокоиться, говорила, что уже ничего не исправить, что нужно двигаться дальше, что все будет хорошо. Четыреста одиннадцатому оставалось верить ее словам. Постепенно он приходил в себя. Позже, уже сидя в клетке, он никак не мог понять, как все произошло, почему он не смог сдержать себя. Узник снова и снова прокручивал в голове события – большая часть пропала, он мог лишь догадываться – но ответа не обнаружил.