Чтение онлайн

Ящик груш! Представляете, какое это богатство, ес­ли только одна груша, брошенная с балкона, может прев­ратиться в целую сказку.

Однажды над небольшим кишлаком, затерянном высоко в горах, появилась жар-птица, или птица Симург, как называют её в этих краях.

Известно: перо жар-птицы приносит счастье, поэто­му все жители кишлака при виде нежданной гостьи за­волновались. А тут ещё чайханщик Мурод, как будто он был падишах, а не чайханщик, вывел на балкон сво­его двухэтажного особняка красавицу дочь и крикнул:

– Отдаю любимую дочку за того, кто добудет мне перо жар-птицы!

Что тут началось! Вся молодежь прямо с ума сошла, все кинулись плести сети, мастерить силки да ловушки, кто за ружье схватился, кто про дедовский лук со стре­лами вспомнил...

Один Гаюр, сын вдовы, которая всю жизнь вышива­ла на продажу тюбетейки, даже ухом не повел.

– Ты что же, не хочешь жениться на дочери чайхан­щика?— крикнула ему через дувал соседка Малика.— А я мечтала поплясать на твоей свадьбе!

– Сначала смой свои веснушки, Принцесса коз!— ответил Гаюр.

Так дразнили в кишлаке Малику, потому что мать ее держала этих несносных животных, и Малика с ут­ра до вечера гонялась за ними по горам.

– И правда, попытал бы счастья, сынок,— сказала мать Гаюра.— У меня уже глаза не видят тюбетейки вышивать. Эта, пожалуй, последняя — возьми ее себе... — и протянула сыну тюбетейку, вышитую обыкновенны­ми шерстяными нитками, но такую, что глаз не отвести.

– Ладно, попробую...

Принцесса коз, сама как коза, вокруг него – прыгает:

– Не поймаешь жар-птичку — не расстраивайся, я не дочь чайханщика, я за тебя и так пойду.

– Причешись сначала!— растрепал ей жесткую, как проволока, челку Гаюр и пустился в путь.

Шел он, шел, карабкался по отвесным скалам, ка­рабкался и забрался на такую крутизну, что самому страшно стало. Тут его и ночь застигла. Запахнул он потуже халат, сел, прислонился к камню, да так и уснул.

Просыпается утром — что такое? На голове у него палка лежит. Хотел сбросить ее, глядь — вторая палка поперек первой на голову опускается. Поднял глаза к небу и ахнул: это жар-птица у него на голове гнездо вьет. Видно, приглянулась ей вышитая цветными узора­ми материнская тюбетейка...

Что тут делать? Известно, что: хватай ее за хвост, пока не улетела! Но Гаюр пожалел жар-птицу. Раз она облюбовала для гнезда его голову, значит лучшего мес­та не могла найти, пусть вьет.

Между тем в кишлаке заметили сидящего на верши­не Гаюра, у которого жар-птица на голове гнездо соору­жала. Все жители от мала до велика, высыпали на плос­кие крыши своих кибиток и стали в недоумении перего­вариваться между собой: «Что же он медлит? Спит, что ли?»

Тут Гаюр почесал за ухом, и народ заволновался пу­ще прежнего: «Не спит!»

Закончила жар-птица вить гнездо (а получилось оно, надо сказать, на славу, потому что она еще и ваты из халата у Гаюра надергала), снесла яйца и села птен­цов высиживать.

День проходит, второй, третий. Сидит жар-птица в гнезде, хвост до самой земли свесила, хорошо ей, уют­но. А каково Гаюру? Днем солнце немилосердно печет, ночью холодом от ледников тянет, шея под тяжелым гнездом так и гнется. Но терпит...

У матери Гаюра сердце кровью обливается. Который день сын, бедняжка, голодный сидит. Налила кувшин молока, понесла Гаюру. Да куда ей! На первом же ка­мушке оступилась, кувшин разбился, молоко ручьем по­лилось...

Младший брат Гаюра нарвал яблок, понес Гаюру. Довольно высоко взобрался, да на узком овринге оро­бел, зашатался — яблоки по всему ущелью раскати­лись...

Ночь настала. Жар-птица с гнезда слетела, в небо взвилась, звезд поклевала, из Млечного Пути напилась. А у Гаюра вот уже сколько дней маковой росинки во рту не было. Закрыл он глаза, стал дремать, чтобы о еде не думать.

Утром проснулся, глядь — перед ним свежая лепеш­ка и кувшин студеной воды. Чья же это добрая душа позаботилась о нем? Схватил он лепешку, ест, водой запивает, чувствует, как силы к нему возвращаются.

Весь кишлак снова на крыши высыпал: у Гаюра ле­пешка с водой появились! Кто мог доставить их ему на такую головокружительную высоту? Не иначе как жар-птица. Ведь если перо ее приносит счастье, то почему бы ей самой не принести лепешку доброму человеку? Вот только где она их берет, не печет же сама в танды­ре?

Неизвестно, кто и где выпекал эти лепешки, только появлялись они перед Гаюром теперь каждое утро. Как ни старался он подкараулить своего таинственного бла­годетеля, как ни таращился по ночам в темноту, но пе­ред самым рассветом всегда хоть на пять минут засы­пал, а когда просыпался, лепешка и кувшин воды были уже перед ним.

…Уходил Гаюр искать жар-птицу молодым и строй­ным, а пока вывела она птенцов, стал на старика по­хож: борода отросла, согнулся, от солнца и холода по­чернел. Но доволен: над головой уже птенцы пищат.

– Этот Гаюр не такой простак, как мы думаем,— потирая руки, говорил чайханщик Мурод.— Ему мало одной жар-птицы — он решил ее вместе с птенцами пой­мать. Вот это по-моему! Ради этого стоило немножко и пострадать...

Хорошенькое «немножко»! Посидел бы сам на его месте.

Трудное время для Гаюра настало. Птенцы растут не по дням, а по часам, в гнезде потасовки устраивают, мускулы развивают, гнездо так ходуном и ходит. А надо держаться: уронишь гнездо — птенцы со скалы упадут, насмерть разобьются.

Снова народ в кишлаке заволновался: ну чего он ждет? Ведь окрепнут птенцы — вылетят, ни с чем оста­нется, счастье свое упустит. Все нервы людям вымотал!

А птенцы уже на краю гнезда сидят, крылья рас­правляют, глазом в небо косят.

– Хватай — улетят!— кричит Гаюру чайханщик Мурод.— Больше все равно не вырастут!

Сидит Гаюр, не шелохнется, руками в землю уперся, из последних сил держится.

И вот подтолкнула жар-птица плечом одного птенца, потом второго, а вслед за ними и сама взмыла в небо. Тут только Гаюр расслабился, тряхнул головой, сбросил с себя тяжелое гнездо и упал в изнеможении.

Лежал он и видел, как парят в небе три жар-птицы, три радуги — одна большая, две поменьше — и улыбал­ся от счастья, что выдержал до конца.

А жар-птица, сделав круг над гнездом и увидав ле­жащего без сил Гаюра, только теперь поняла, что это не скала была, не камень — живой человек так терпе­ливо ждал, пока она высидит у него на голове птенцов.

И когда спускался он по тропинке на негнущихся ногах, вдруг увидал, как с неба спланировало и упало прямо перед ним перо жар-птицы — подарок от нее за его терпение и доброту.