Чтение онлайн

Предчувствія не обманули меня. Я приготовился къ самому худшему. Но все-таки еще разъ попытался проврить себя.

— Зачмъ же ты слъ безъ спросу? Нанимая этого крестьянина, я не зналъ, что у меня въ лсу найдутся попутчики!

— Ничего, додемъ, — грубо прервалъ меня крестьянинъ. — Ступай, Петровичъ, — обратился онъ съ приказомъ къ моему кучеру, а на меня бросилъ насмшливый взглядъ.

Я кусалъ губы. Но мн оставалось только замолчать. Я обдумывалъ свое положеніе. Нечего было и думать предупредить нападеніе силой, револьверъ мой лежалъ глубоко въ боковомъ карман, и прежде чмъ я успю выхватять его и развязать, — онъ былъ завязанъ шнуромъ, — мужикъ ударомъ кулака вышибетъ его у меня, а затмъ начнетъ тузить… Я и теперь не врилъ, что покушаются убить меня, хотя было очевидно, что-я попалъ въ ловушку. Всего врне, у моихъ крестьянъ было въ намреніи «поучить» меня; это, конечно, плохое утшеніе, потому что поучить на деревенскомъ язык значитъ перебить нсколько реберъ, переломить позвоночный столбъ, превратить голову въ сплошной пузырь, — вообще, что-нибудь въ этомъ род. Но у меня было время…

Мы наблюдали другъ за другомъ. Непрошенный попутчикъ посматривалъ на меня искоса; я глядлъ на него въ упоръ. Наружность его не общала мн ничего хорошаго: на широкомъ щетинистомъ лиц его отражалось что-то жестокое и злое; изъ-подъ густыхъ бровей его глядли срые, холодные глаза. Это былъ типъ сибирскаго мужика, соединяющаго въ себ постоянное добродушіе съ крайнею подчасъ жестокостью. Мн длалось жутко подъ косымъ взглядомъ этого человка, но я, не сводя глазъ, наблюдалъ за нимъ и обдумывалъ способъ сдлать противника безвреднымъ. Я говорю «противника». Дло въ томъ, что крестьянинъ, мой возница, былъ самъ по себ не опасенъ, перепуганный предстоящимъ дломъ. Онъ боялся повернуть ко мн свое лицо, боялся взглянуть на меня и, видимо, мучился страхомъ; должно быть, онъ принялъ участіе въ дл противъ воли и теперь былъ самъ не свой. Безпокойно ёрзая на своемъ сидньи, онъ безъ нужды прокашливался, тянулъ шапку глубже на уши и немилосердно дергалъ лошадь.

Лошадь то и дло бросалась въ сторону, телга подпрыгивала, кусты били меня по лицу, хотя хали мы шагомъ, благодаря отсутствію дороги. Я переживалъ сквернйшія минуты въ своей жизни. Страхъ сжималъ мн сердце, но всего боле угнетала меня мысль, что хотятъ меня убить безъ всякой съ моей стороны вины. Что мн оставалось длать? Я продолжалъ упорно слдить за всми движеніями мужиковъ и ломалъ голову, какъ мн вырваться изъ ихъ рукъ.

Вдругъ мы подъхали къ крутому спуску, и лошадь почти остановилась. Мсто было совсмъ дикое и глухое. Справа лежалъ глубокій обрывъ, на дн котораго протекала маленькая рчушка; слва была непроницаемая заросль изъ боярышника, а впереди крутой спускъ велъ въ какую-то темную яму. Проклятое мсто какъ бы назначено было для темныхъ длъ; мы были, по крайней мр, на пятнадцать верстъ отъ жилыхъ мстъ. Для мужика ничего не стоило схватить меня и бросить въ обрывъ…

Не успла эта мысль ясно выразиться во мн, какъ во мн явилась ршимость покончить съ глупымъ положеніемъ; я моментально выпрыгнулъ изъ телги и выхватилъ изъ кармана игрушечный «лефоше». Лошадь остановилась. Мой противникъ также соскочилъ съ телги и мрачно смотрлъ на револьверъ. Мы стояли другъ передъ другомъ. Но теперь уже превосходство было на моей сторон, и мн стало смшно.

— Послушайте… я знаю, что вы недоброе затяли противъ меня. Но я не боюсь васъ. Что я дйствительно ни боюсь васъ — смотрите вотъ!… И съ этими словами я швырнулъ въ кусты револьверъ. — А теперь скажите, за что вы ненавидите меня? Я знаю, зачмъ вы завезли меня сюда — не отказывайтесь, но чмъ я провинился?

Крестьянинъ былъ сильно взволнованъ, онъ не сводилъ съ меня мрачнаго взгляда, но я замтилъ, какая нершительность вдругъ овладла имъ; видимо, онъ недоумвалъ, что длать и что сказать. За другимъ крестьяниномъ, моимъ извозчикомъ, мн некогда было наблюдать, но, какъ казалось, онъ былъ въ сильнйшемъ перепуг и все старался, насколько я помню, напялить шапку до самыхъ плечъ. Бдняга съ минуты на минуту ожидалъ, что вотъ мы бросимся другъ на друга.

— За что вы ненавидите меня? — повторилъ я.

— Уходи отъ насъ… Нечего теб длать здсь! — проговорилъ, наконецъ, мрачно крестьянинъ.

— Я не самъ пріхалъ къ вамъ, а посланъ охранять вашъ лсъ. Какъ же я уйду?

— А если не можешь уйти, такъ не мути насъ! — съ еще большею злобой возразилъ мужикъ.

— Какъ же я могу мутить васъ?

— Запрещаешь рубить дрова!.. хватаешь по базарамъ!… отымаешь топоры!… берешь деньги за наши же дрова!… Смутьянишь!… Штрахи взыскиваешь!…- говорилъ мужикъ и, высчитывая мои преступленія, отчеканивалъ каждое слово.

Мн вдругъ сдлалось такъ обидно, больно, что я забылъ и объ опасности. Недоразумніе было столь подло, что кого угодно могло привести въ отчаяніе. Какъ мн убдить этого и другихъ крестьянъ, что запрещаю я портить лса не изъ-за своихъ выгодъ, что преслдую порубки не ради вымогательства, что плату за билеты и штрафы кладу не въ свой карманъ? Я смотрлъ на этого, по недоразумнію озлобленнаго человка и нсколько минутъ не могъ слова выговорить.

А онъ продолжалъ:

— Вотъ мы и задумали… чтобы ты ухалъ. Ей-ей, худо теб будетъ, ежели не удешь! Больно озлившись наши мужики супротивъ тебя!

Крестьянинъ говорилъ грубо и не считалъ нужнымъ церемониться, но меня возмутилъ не тонъ его, а смыслъ.

— Если бы я имлъ дло съ умными людьми, а не съ дураками, меня бы тогда поняли… Разв, запрещая вамъ безобразничать въ вашихъ лсахъ, я для своей пользы стараюсь? Разв вы подумали когда-нибудь, что нужно беречь этотъ Божій даръ, а не топтать его ногами? Пойдемъ со мной! — вскричалъ я, схватилъ за руку изумленнаго мужика и потащилъ его къ тому мсту, откуда видны были обезображенные лса.

Я тащилъ за руку сопротивляющагося мужика и запальчиво объяснялъ ему, почему я преслдую порубки и какія послдствія можно ожидать отъ истребленія лса. Черезъ нсколько минутъ мы очутились на опушк заросли, и передъ нами развернулась картина опустошенія во всемъ своемъ безобразіи. На обширномъ пространств, куда только хваталъ взоръ, виднлись груды валежника и гніющихъ деревъ, откосы овраговъ были изрыты весенними водами и, лишенные растительности, обнаженные, выглядли подобно бокамъ падшей и ободранной скотины. Чахлыя березки низкорослый осинникъ, толстыя и кривыя сосенки заживо были обречены на валежникъ. Только кое-гд, на огромныхъ разстояніяхъ другъ отъ друга, возвышались отдльные стволы березъ, какъ одинокіе свидтели безумнаго истребленія, которое недавно здсь совершилось. Только огонь могъ очистить это безобразное мсто.

— Бога вы не боитесь, если творите такія дла! — сказалъ я. — Лучше бы вамъ зажечь съ четырехъ концовъ свои лса и спалить ихъ дочиста.

— Это куштумскій лсъ… куштумскіе мужики тутъ нагадили! — съ замшательствомъ возразилъ крестьянинъ.

— Да разв вы вс не то же длаете?

— Мало-ли есть, которые гадятъ… — возразилъ слабо крестьянинъ.

Я видлъ, что мои слова произвели впечатлніе. Роли наши перемнились, вмсто того, чтобы нападать, крестьянинъ теперь защищался.

Торопясь воспользоваться побдой, я продолжалъ объяснять все невжество человка, уничтожающаго лсъ… При этомъ мы незамтно возвратились къ телг, гд возница мой, нсколько приподнявъ шапку, робко прислушивался къ нашему спору.

Я, между прочимъ, говорилъ:

— Я знаю, что вы меня хотли убить… не отказывайтесь — я все знаю! Но не боюсь васъ, потому что ничего худого не сдлалъ вамъ. Вы озлобились на меня за штрафы и взысканія, но этимъ я только и могу защитить ваши лса отъ васъ же самихъ. Сами своего добра вы не жалете, не жалете дтей, у которыхъ посл вашего хозяйства ничего не останется, не боитесь Бога, надъ даровъ котораго вы надругаетесь, не жалете и себя. Здсь прежде было привольны, а теперь здсь будто непріятель прошелъ съ огнемъ и мечемъ. Ничему вы не учитесь и ничего не бережете. Если бы пустить сюда нмца, онъ это мсто превратилъ бы въ садъ, а вы сдлали изъ него пустыню. Гд еще недавно были дремучіе лса, тамъ теперь вонючія болота; гд были луга, тамъ теперь выжженныя солнцемъ плшины… Вы не хозяева, а разбойники!