Чтение онлайн

Каково же было мое удивленіе, когда я узналъ въ немъ всмъ извстнаго въ город нищаго жулика, стараго и безвреднаго бродягу! Никогда, ни въ какое крупное происшествіе онъ не былъ замшанъ, никто на него не жаловался. Звали его Колотушкинъ.

— Колотушкинъ! Это ты? — вскричалъ я.

Но онъ такъ тяжело дышалъ отъ усталости и съ перепугу, что не могъ слова выговорить. Въ это время къ мсту подскакалъ крестьянинъ, и Колотушкинъ съ ужасомъ спрятался отъ него за мою лошадь.

— Ваше благородіе! убьетъ онъ меня! — жалобно сказалъ онъ.

— Пусти, господинъ… Нечего жалть этихъ негодяевъ! Охальники! — возразилъ гнвно крестьянинъ.

— Братанъ ты эдакій дурацкій! Разв я теб хвосты-то обрзалъ? На кой мн лядъ хвосты-то твои?… Ишь знки-то налилъ кровью!… Ваше благородіе! убьетъ онъ меня! — также жалобно проговорилъ Колотушкинъ.

— Да въ чемъ дло? — обратился я къ крестьянину, глаза котораго дйствительно сверкали ненавистью. Безъ шапки, съ распоясанною рубахой, съ растрепанными волосами, онъ могъ внушить страхъ и не такому зайцу, каковъ былъ Колотушкинъ. Суровое лицо его выражало одну кровавую месть.

— Гляди, вишь, хвосты-то обрзалъ! — сказалъ онъ, указывая на лошадей.

Я посмотрлъ и вздрогнулъ отъ омерзнія: у всхъ трехъ лошадей хвосты были обрзаны, — у одной по самый корень, у двухъ остальныхъ съ мясомъ, вырзанныя мста сочились кровью, которая капля по капл скатывалась по ногамъ несчастныхъ животныхъ; тучи мошекъ кружились надъ ранами.

Я раньше слышалъ про эти продлки жуликовъ и часто смялся надъ разсказами о вырзанныхъ хвостахъ, но только теперь понялъ, какое негодованіе можетъ вызвать это подлое издвательство. Нужно быть безцльно жестокимъ, подло распутнымъ, чтобы такъ изуродовать беззащитныхъ животныхъ. Только взаимная ненависть между этими двумя классами, — крестьянами и жуликами, — способна была вызвать такое омерзительное воровство. За вс три хвоста жулику дадутъ въ кабак не больше двугривеннаго, и трудно предположить, чтобы ради одного этого онъ обрзалъ хвосты: нтъ, сдлалъ это онъ изъ чистой мести, изъ желанія насмяться надъ мужикомъ, ради удовлетворенія своей злобы противъ всхъ крестьянъ.

— Неужели это ты, Колотушкинъ, сдлалъ? — вскричалъ я съ негодованіемъ.

— Ей-Богу, вретъ онъ, ваше благородіе! На какой мн лядъ хвосты?

— Ты почему же думаешь, что это онъ? — обратился я къ крестьянину.

— Да кому же больше? Кони въ томъ лску были. А я дрова рубилъ вонъ тамъ. Послалъ парня обратать ихъ. Вдругъ, слышу, кричитъ онъ въ неистовый голосъ. Прибжалъ и вижу — хвостовъ ужь нтъ! А тутъ изъ-подъ кустовъ и этотъ штукарь выскочилъ. Я за нимъ, а онъ отъ меня, да къ рк!… А тутъ и ты, спасибо, дорогу ему прекратилъ… Нечего его слушать!

Крестьянинъ говорилъ уже безъ волненія, съ сдержаннымъ негодованіемъ. Бросая на Колотушкина взоры, полные непримиримой ненависти, онъ въ то же время спокойно говорилъ. Умнье владть собой было поразительно въ немъ, какъ у многихъ здшнихъ мужиковъ. Я предложилъ ему обыскать Колотушкина, онъ недоврчиво пожалъ плечами, но на словахъ согласился.

Легко было сказать «обыскать», но что обыскивать-то? Колотушкинъ былъ одтъ въ какую-то тряпицу вмсто рубашки, истлвшей до такой степени, что она походила на пепелъ отъ сожженной бумаги: панталоны, разумется, были на немъ, но издали казалось, что ихъ не было, — такъ мало оправдывали они свое назначеніе. А больше никакихъ принадлежностей костюма у него не имлось — ни шапки, ни обуви, ни верхняго платья. Но въ рукахъ онъ держалъ мшокъ; на него мы и обратили вниманіе.

— Вытряхай кошель, — приказали мы ему. Колотушкинъ безропотно вытряхнулъ на землю все содержимое несчастнаго кошеля. Мы увидали тогда краюшку чернаго хлба, десятка три картофеля, котелокъ и тряпичку съ солью. Все это было понятно мн: хлбъ ему подали, картошку онъ стащилъ на базар съ воза, а котелокъ былъ его частною собственностью, шелъ онъ сюда затмъ, чтобы на берегу рки, среди кустовъ черемухи, прислушиваясь съ пнію птицъ, развести огонь, сварить картофель, пообдать и уснуть, глядя сквозь втви черемухи на безоблачное небо. Хвостовъ не оказалось.

Крестьянинъ сурово молчалъ. Колотушкинъ уже злорадостно посматривалъ на него.

— Ну, что, много нашелъ хвостовъ-то? Эхъ, ты, братанъ! — презрительно выговорилъ Колотушкинъ.

— Должно быть, въ самомъ дл, не онъ, — сказалъ я, опять обращаясь къ крестьянину.

— Кому же больше? Знаю я его, — спрятанъ гд нито! Штукари-то они вс ловкіе!…

Не зная, что длать, я предложилъ, по возвращеніи своемъ въ городъ, заявить въ полицію, но сію же минуту увидалъ, какъ безтактно было это предложеніе. Крестьянинъ съ лукавою, единственною въ своемъ род улыбкой поглядлъ на меня и твердо отклонилъ мое предложеніе.

— Въ полицію? Нтъ, къ чему же?… Лучше ужь я безъ хвостовъ останусь. Не ходи, господинъ, въ полицію-то, потому не смю я утруждать начальниковъ изъ-за хвостовъ!…

Сказавъ это, онъ молча погладилъ стоявшую подл него лошадь и веллъ сынишк садиться на нее. Потомъ онъ самъ прыгнулъ на другую лошадь и, не прощаясь, похалъ черезъ лугъ къ ближайшему перелску. Но долго еще между деревьями мелькала его могучая фигура; мн даже показалось, что изъ-за ствола одного дерева на мгновеніе выглянуло его лицо, обращенное къ намъ, гнвное и угрожающее…

Колотушкинъ провожалъ его взглядомъ и только тогда оправился отъ испуга, когда тотъ совсмъ скрылся въ тсной зелени. Жалкое заячье лицо его сейчасъ же приняло веселое выраженіе, какъ сталъ благодарить меня, болтливо выражая свое злорадство.

— Спасибо вамъ, ваше благородіе, а то бы мн тутъ и смерть…И злые же эти братаны!… Такъ онъ ничего, но ежели осерчаетъ — убьетъ! Человчья душа для него нипочемъ, дешевле лошадинаго хвоста… Человкъ евойной лошади хвостъ обржетъ, а онъ въ овраг загубитъ ни въ чемъ неповиннаго — чистый зврь! Утку, либо зайца, и то жалко, а бродягу для него убить все одно, что муху задавить… А ловко же окорнали хвосты-то его!… Спасибо вамъ, а то бы убилъ меня… Шутъ-ли мн въ хвостахъ-то его толку? Я вотъ сварю тутъ на бережку картошки да раковъ наловлю, — страсть тутъ какіе крупные раки водятся, — мн и хвоста не нужно. Этими длами я не занимаюсь, мн кто что дастъ — я и доволенъ… Спасибо вамъ, ваше благородіе, дай Богъ здоровья, а то бы убилъ онъ меня…

Я послднія слова слушалъ уже издалека, потому что мн не хотлось оставаться хотя нкоторое время со старымъ бродягой. Колотушкинъ также отправился своею дорогой, и я еще могъ замтить издали, какъ онъ ползъ въ воду — ловить раковъ на обдъ. Никакой ловушки у него не было; ему, очевидно, ловить раковъ предстояло первобытнымъ способомъ, т.-е. по-просту ползать по крутымъ берегамъ и руками шарить въ норахъ, гд обитаютъ раки. Тавивъ образомъ, при счастіи, онъ могъ часа въ два нацапать голыми руками съ полсотни, измерзнуть, нахлебаться воды во время нырянья и порзать свои лапы…

Оставшись одинъ, я задумался надъ всмъ видннымъ. Передо мной сію минуту стояли представители двухъ породъ, по существу ненавистныхъ другъ для друга. Сибирскій крестьянинъ, — это олицетвореніе здоровья и силы, — долженъ волей-неволей преслдовать до смерти нездоровое, распутное, хотя и жалкое существо, покушающееся жить паразитомъ на его тл… Кто кто первый пустилъ слухъ, что сибирякъ смотритъ на посельщика, какъ на «несчастненькаго», и жалетъ его душевно, выставляя по дорогамъ и возл домовъ шаньги для него? Я не зналъ мысли, боле вредной, лжи, боле фальшивой, сантиментальности, боле слюнявой, чатъ этотъ слухъ о нжныхъ отношеніяхъ между русскими выходцами и сибирскими старожилами; и, быть можетъ, благодаря этой лжи, ссылка до сихъ поръ осталась въ самыхъ культурныхъ округахъ.