Чтение онлайн

Я помогла ему вытереться полотенцем. Нет, это не было чем-то интимным. Ну, почти. И всё же это было… довольно необычно. Я совершенно точно не из брезгливых и к человеческому телу отношусь довольно спокойно. Всё-таки я — будущий медик. Если, конечно, доживу до диплома, и меня не попрут из универа, как уже обещали.

Собственно, потому я и очутилась тут. Меня не допустил к экзамену один препод из-за частых прогулов. Его не волновало, что училась я довольно хорошо, и другие преподавали с пониманием относились к моей ситуации. Однако нашёлся один принципиальный, который встал в позу, и никакими силами его подвинуть было невозможно.

Единственной управой на него мог стать только наш декан — Семён Петрович Козырин. Вчера он вызвал меня «на ковёр» и полтора часа читал нотации, что «мы тут не в игрушки играем, а готовим высококлассных специалистов, чтобы спасать жизни!».

— Значит так, Петрова, — постановил он. — Либо забираешь документы и дальше гуляешь, сколько влезет. Либо переводишься на платное отделение. Это моё последнее слово.

Платное отделение… Как же. Обучение в меде стоило как крыло от самолёта, только за один год!

Пришлось и декану объяснить, что я тоже занималась спасением жизни самого близкого человека — моей мамы. Ей поставили диагноз карциома — рак молочной железы. Мама уже перенесла одну операцию, но прогноз был не из лучших. Я всеми возможными средствами пыталась заработать денег — и на жизнь нам обеим, и на сопутствующие лекарства. Её пенсии по инвалидности и моей стипендии мало на что хватало. На полноценную работу я выйти не могла и пыталась совмещать учёбу и работу. Ну, вот, досовмещалась…

Козырин выслушал мою исповедь, подумал и предложил работу:

— Тебе хорошо заплатят, Настя. Это мои знакомые, они ищут помощницу по дому. Работа несложная, ты справишься. Я порекомендую тебя. Только смотри — не подведи.

— А… Сколько заплатят? — уточнила я, не веря, что смогу всего за пару летних месяцев заработать аж на все оставшиеся годы обучения.

— Не обидят. Я договорюсь, чтобы тебе выплатили триста тысяч.

— Триста?.. — у меня аж челюсть отвисла.

Для меня такая сумма была абсолютно сказочной. Но, немного придя в себя, я быстро подсчитала, что этого хватит лишь на ближайший год.

— А… А дальше как я буду платить?.. Я же… с платного не смогу вернуться обратно на бюджет.

Семён Петрович откашлялся:

— Ну, скажем так… Если всё пройдёт гладко, я оставлю тебя не бюджете. А с экзаменом уж как-то решим.

— Подождите, я… я не понимаю. А деньги тогда?..

— А деньги, Настя, — вкрадчиво проговорил он, — деньги должны пойти на благо университета, который так благосклонно относится даже к таким безответственным студентам, как ты. Мы с тобой друг друга поняли? — декан пристально поглядел мне в глаза.

Я нерешительно кивнула. Хотя понять было нетрудно: никому не повредит небольшой бонус к зарплате в размере трёхсот тысяч. Особенно, если работать за тебя будет кто-то другой. Но у меня попросту не осталось выбора — уйти из универа я тоже не могла. Потому, естественно, согласилась.

Вот так я оказалась в самом безумном положении в своей жизни и теперь провожала под руку голого и слепого кавказского Аполлона до его кровати, чтобы помочь одеться и обработать рану.

— Пожалуйста, Архан, — я с трудом сдерживала раздражение в голосе. Вроде бы взрослый мужчина, а ведёт себя, как ребёнок. — Не дёргайтесь.

— А ты не тыкай иголкой мне перед глазами!

— Откуда вы знаете, что иголка перед вашими глазами? — удивилась я.

— Ты меня за дурака не держи! — прохрипел он. — Я чую.

— Тогда вы должны чуять моё раздражение. Сидите смирно. Мне и так неудобно стоять, сгорбившись.

— Тогда сядь, блять.

Архан схватил меня за талию (и не промахнулся!) и силой затащил к себе на колени. У меня будто кто-то выбил землю из-под ног.

— Это… это… — слова расползались, не желая складываться в нормальное предложение.

— Это удобно. Давай быстрее.

— Нельзя спешить в таких делах, — проворчала я, сосредоточенно склоняясь ближе. — Можно задеть нерв или сделать прокол неаккуратно — останется шрам. Некрасивый.

Он усмехнулся, низко, лениво, будто я только что сказала что-то до смешного наивное.

— Некрасивых шрамов не бывает, женщина, — произнёс он на удивление спокойно, даже хвастливо, отчего по коже моей побежали мурашки. — Особенно у мужчин. Каждый — как подпись судьбы.

Я подняла глаза и на секунду забыла, что он не видит. Потому что в его лице, в этой чуть дерзкой полуулыбке было слишком много жизни.

— Просто попытайтесь сидеть ровно. Буду очень признательна, — пробормотала я, стараясь сосредоточиться на работе, хотя пальцы предательски дрожали.

Близость мешала. От него исходило тепло — живое, мощное, и всё во мне протестовало против того, что этот молодой, сильный мужчина больше не видит.

Как так вообще бывает? Неужели можно вот так просто — ослепнуть? В одну секунду, и жизнь ломается пополам?..

Я осторожно ввела иглу. Архан шумно втянул воздух носом, но не издал ни звука. Ни морщины, ни гримасы боли. Терпел. Молча. Видимо, гордость не позволяла иначе.

«Настоящий кавказец», — мелькнуло в голове, с акцентом как из анекдотов.

Когда он перестал дёргаться, я быстро сделала ещё два стежка, затянула узелки и аккуратно обрезала нитку. Взяла пластырь и заклеила боевую, или правильнее сказать — душевую, травму.

— Готово, — выдохнула я и, не удержавшись, довольно улыбнулась… только потом вспомнила, что он этого всё равно не увидит.

Архан медленно поднял руку и осторожно коснулся пластыря. Его пальцы скользнули по коже, уверенно, но осторожно, будто он проверял не только мою работу, но и меня саму.

— Неплохо, — произнёс он сдержанно, в своем фирменном тоне, где даже похвала звучала как вызов. — Рукастая, значит.

— Ну, я же учусь на доктора, — не удержалась я от гордости.

— В медицинском? — выгнул здоровую бровь.