В начале жизни (страницы воспоминаний); Статьи. Выступления. Заметки. Воспоминания; Проза разных лет.
Шрифт:
Стихотворение о Вердене подымается до высокого обличительного пафоса:
Вы под Верлена выпиваете с набитым плотно животом. Вы всех поэтов убиваете, чтобы цитировать потом!Столь же значительно и остро современно другое стихотворение из того же заграничного цикла — «Тень».
Вниманье, парижское утро! Вдоль окон бистро и кафе проходит по улице «ультра», обмотанный пестрым кашне… Глаза он под шляпою прячет, и каждую ночь или день у дома Тореза маячит его осторожная тень… Ажаны от страха немеют, С ней встретясь в полночную темь. Не только маячить умеет — умеет стрелять эта тень…И кончаются эти слова сильной и действенной строфой:
Париж, не поддайся смятенью. Я верю — сомкнувшись тесней, Расправишься с этою тенью Ты, город великих теней!Как убедительно звучит здесь обычная у Евтушенко игра слов — «тень» и «город великих теней»!
Этот пример лишний раз показывает, что и рифмы, и аллитерации, и словесная игра оправдывают себя лишь в тех случаях, когда они мобилизованы поэтической мыслью, а не слоняются без дела.
Евтушенко пишет много и разнообразно. И он не прочь поиграть и даже подчас щегольнуть аллитерациями. Но он не опутывает себя их сетями настолько, чтобы потерять возможность свободного и толкового разговора с читателем. Он отзывается на самые острые темы сегодняшнего дня.
Это существенная и важная черта его дарования. Без живой связи с обществом, со своей страной и миром, без чувства гражданственности немыслим настоящий поэт.
Но широта интересов идет порой у Евтушенко в ущерб глубине, в ущерб той сосредоточенности, которая составляет главнейшее условие поэтической мысли.
Читая многие его стихи, задаешь себе иной раз вопрос: почему те же мысли не изложены прозой?
Это чаще всего относится к его стихам, в которых за смысловой темой не чувствуется темы музыкальной.
И я думаю, что не ошибусь, если скажу, что размеры и ритмы у него часто случайны, а иной раз и расходятся с содержанием.
То его стихи (по всей вероятности, нечаянно) ложатся на мотив уличной песенки «Купите бублики», то в них слышатся полузабытые «Кирпичики».
Он не задумывается над выбором стихотворных размеров, и они часто подводят его.
Возьмите стихотворение на такую значительную тему, как «Песни революции»:
…Купите сборники. Перечитайте пристально. Не раз, не два должны вы их прочесть. Себе вы напевайте вслух и мысленно и вашим детям, если дети есть. Услышите вы скорбное и дальнее тяжелое бренчание кандальное. Увидите вы схваченных и скрученных, истерзанных, расстрелянных, замученных. Не приторным и ложным гимнам времени — они своим заветным песням верили, Они их пели, крадучись, вполголоса. Им было петь не в полный голос горестно…Кто узнает в этих унылых и однообразных ритмах Революцию, которая и в самые тяжелые свои годы была полна энергии, жизни, веры в победу? Сравните эти вялые строки с подлинными песнями революции. Ведь даже «Похоронный марш» звучал величаво, бодро, во славу жизни.
А здесь мы читаем:
Увидите вы схваченных и скрученных, истерзанных, расстрелянных, замученных.По интонации это скорее похоже на песню нищих слепцов, просящих подаяния, чем на стихи о песнях революции.
А уж неверная музыкальная настроенность неизбежно ведет автора ко множеству ошибок и неточностей.
Неужели до революции революционные песни пелись только вполголоса? И разве нельзя было придумать для гимнов царского времени более меткие эпитеты, чем «приторные и ложные»? А как искусственно и надуманно звучит строчка:
Им было петь не в полный голос горестно…Я остановился так подробно на этом стихотворении, далеко не самом типичном для Евгения Евтушенко, отнюдь не из желания выставить напоказ его слабые строчки.
Но расхождение ритма и содержания, столь заметное в этом стихотворении, для него не случайно. И это объясняется прежде всего отсутствием сосредоточенности.
В лучших стихах размеры, ритмы, интонации рождаются вместе с поэтической мыслью.
Вы не можете себе представить «На холмах Грузии» Пушкина, «Выхожу один я на дорогу…» Лермонтова или «Незнакомку» Блока написанными в другом размере и ритме. Музыкальная их тема возникла вместе со смысловой.
«Не искушай меня без нужды…» Баратынского так и родилось в форме романса. Оно было романсом еще до того, как на него была написана знаменитая музыка.
Наши великие поэты знали, в каком ключе, роде, жанре они пишут. И каждое их стихотворенье было не только поэтическим, но и музыкальным произведением.
То «бормотание», которое предшествовало у Маяковского писанию стихов, было, по всей видимости, нужно ему для выбора того или иного размера и ритма.
Этот выбор не должен быть случайным. Надо быть уверенным, что возок, на котором вы едете, — по выражению Некрасова — «спокоен, прочен и легок» [73] и довезет вас до цели, — как уверен был Данте, что его терцины могут с честью служить ему на протяжении всей его трилогии.
73
Из поэмы Н. А. Некрасова «Русские женщины (Декабристки)».
Многие из наших молодых поэтов берут случайные размеры — такие, какие бог на душу положит.
Грешит этим — правда, далеко не всегда — и Евгений Евтушенко…
О Шекспире
<Наброски статьи>
«Слова, слова, слова», — говорит Гамлет, отвечая на вопрос, что он читает.
Слова, слова, слова — часто говорим и мы, читая многие написанные до нас и в наше время книги.
Слов, произносимых и печатаемых, становится с каждым веком, десятилетием и даже годом все больше и больше. Кажется, это непрестанно размножающееся говорящее племя грозит утопить нас в море бумаги. Созданные людьми по их образу и подобию, слова, словосочетания и целые книги унаследовали от людей их нравы, повадки и характеры. Есть книги умные и глупые, добрые и злые, тихие и кричащие, скромные и честолюбивые, есть книги — друзья человечества, а есть и враги, даже книги-людоеды. Но, пожалуй, больше всего на свете равнодушных книг, о которых только и можно сказать: «слова, слова, слова».
Люди сыты словами, люди все больше и больше перестают им верить.
Происходит обесценение слов, инфляция, подобная денежной инфляции. Однако, по счастью, у этого плодовитого словесного племени наблюдается не только рождаемость, но и смертность. Как и люди, книги стареют, дряхлеют и умирают.
В томах и томиках, мирно стоящих на полках, происходит какой-то непрестанный и незаметный для глаз процесс: во многих из них явственно проступает скелет, обнажаются мелкие, своекорыстные, демагогические, плохо спрятанные побуждения автора, и они становятся неинтересными, а иной раз даже отталкивающими.