Чтение онлайн

Возле них ужом извивается лейтенант Дементьев -командир резервного звена, в котором нет еще ни самолетов, ни летчиков. У Дементьева хитроватые глаза, узкий лоб с закрученной куделькой, длинный отвислый нос. Он приторно улыбается и поддакивает начальству.

Командира эскадрильи не видно. Вероятно, еще в землянке.

– Ну что, начнем?
– повернувшись на каблуках, спрашивает адъютант.

– Командуйте, - соглашается Дубинин.

Хархалуп засовывает большие пальцы за ремень и,

расправив гимнастерку, выходит на линейку, выложенную красным кирпичом.

– Становись!
– командует он, откинув правую руку в сторону.

В урну летят недокуренные папиросы, звенья занимают свои места. В первой шеренге - летчики, во второй - техники, сзади - младшие авиаспециалисты: прибористы, оружейники, мотористы.

– Равняйсь!..

Строй слегка шевелится и замирает. Носки сапог образовывают на кирпичном квадрате прямую линию, головы повернуты влево, глаза скошены на грудь четвертого человека. Адъютант проходит вдоль строя, внимательно осматривая каждого. Все как будто в порядке, но без замечаний не обходится. Я слышу, как он басит справа:

– Тетерин, Дементьев, подберите животики. А вы, Ротанов, подтяните планшет, а то наступите.

Я незаметно делаю то же самое. На всякий случай.

– Смирно!.. Равнение напра...во!

Из землянки выходит командир эскадрильи капитан Жизневский. Худенький, востроносый, небольшого роста, в кожаном реглане. За Жизневским шествует старший политрук Пушкарев, тучный не по летам, высокий. Рядом с подтянутым комэском (командиром эскадрильи) он кажется увальнем. И характеры у них тоже разные. Жизневский сух с людьми, строг, обращение признает только по уставу. Комиссар же добродушен, душа-человек, частенько выступает в роли нашего защитника, смягчая строгости комэска.

Пружинистым шагом Хархалуп приближается к Жизневскому и отчеканивает рапорт.

Бледное лицо Жизневского спокойно. Из-под нахмуренных бровей холодно поблескивают глаза. Не подавая команды "вольно", комэск подходит к строю, придирчиво скользит взглядом по первой шеренге. Губы его кривятся.

– Что это вы, Коротков, офицерскую сумку, как дамочка, держите?

Техник звена краснеет, хочет что-то ответить, но не успевает.

– Порядка не знаете!
– бушует Жизневский.

– Знаю, товарищ капитан, - оправдывается Коротков, - но...

– Никаких "но!" Сумка должна быть не в руках, а на ремне через плечо.

Комэск еще раз обходит строй и приказывает всем вытянуть вперед руки. Он подходит к каждому и внимательно рассматривает ногти, заставляет поворачивать ладони то вверх, то вниз.

– Что это у вас, мадам, маникюр?
– он останавливается около лейтенанта Ротанова.

– Только на мизинцах...

– Четвертый десяток живу, товарищ лейтенант, и еще не видел, чтоб военные с маникюром ходили. Немедленно обрезать. Вот, возьмите.
– Комэск вытаскивает из планшета большие ножницы и сует их растерянному Ротанову.

Снова останавливается комэск. Теперь уже около летчика Крейнина. Прищуривает маленькие черные, чуть на выкате глазки, показывает на его сапоги:

– Чистить некогда? Или не умеете?

– Разрешите опустить руки, товарищ командир, не вижу, - отвечает не привыкший лазить за словом в карман лейтенант.

– Подошвы у вас грязные.

– Разрешите выйти из строя?

– Зачем?

– Хочу снять сапоги и посмотреть подошвы.

По строю прокатывается сдержанный смешок.

– Перестаньте паясничать, лейтенант!
– зло рубит комэск и подходит ко мне. Ногти у меня в порядке, сапоги начищены до блеска.

Сердитые глаза Жизневского скользят сверху вниз. Острый взгляд впивается ниже пояса. Я машинально одергиваю гимнастерку.

– Покажите носовой платок!

Я вытаскиваю скомканный, не первой свежести платок. На маленьком лице комэска появляется презрительная гримаса. Жду, что будет дальше.

– Богаткин, Германошвили, выверните карманы, - приказывает он моим подчиненным.

Из карманов сыплются портсигары, спичечные коробки, перочинные ножи. Маленькое круглое зеркальце, описав на земле полукруг, подкатывается прямо к ногам Жизневского.

– Культурный экипажик, - с издевкой замечает комэск.

Я в замешательстве. От зеркальца в глаза больно бьет солнечный зайчик.

– Я вас спрашиваю, младший лейтенант, почему в вашем экипаже такое безобразие?

Мне никогда и в голову не приходило, что иметь при себе портсигар или перочинный ножик - преступление. Техники всегда таскают что-нибудь в карманах. А тут еще проклятое зеркало слепит глаза.

Я пожимаю плечами и произношу спасительное "не знаю".

– Не знаете? М-да! Может быть я обязан за вас знать?

Но тут за меня неуместно вступается Городецкий. Этот невозмутимейший от природы человек, должно быть, не выдерживает. И хотя комэск пропускает его слова мимо ушей, Городецкий продолжает:

– А что касается Богаткина и Германошвили, то они сейчас на работу идут.

– Я вас не спрашиваю, товарищ воентехник, - резко обрывает его Жизневский.

Но надо знать Городецкого. Если он до конца не высказался, его уж не остановишь. Он будто и не слышит никого в это время. Его ругают, а он твердит свое. Говорит медленно, путано. В эскадрилье к этому уже давно привыкли.

– Я вот вам и говорю, что после регламентов нам нужно еще девиацию прокрутить.

Лицо Жизневского становится серым.

– Прекратить разговоры в строю!

Но Городецкому этот крик - что об стенку горох. Да он, наверное, и не слышит Жизневского. Немного помолчав, как бы собираясь с мыслями, техник смотрит немигающими глазами на командира:

– Понимаете, на наших самолетах надо девиацию прокрутить. Освободили бы нас от политинформации?

Трудно сказать, чем бы закончилась "дискуссия" величайшего флегматика и чересчур требовательного, к тому же вспыльчивого комэска, если бы не Хархалуп. Он когда-то служил с Городецким, хорошо знает привычки техника и глубоко уважает его.

Хархалуп подходит к командиру эскадрильи, показывает какие-то бумаги и отводит его в сторону.

А техник звена все еще продолжает свою тираду:

– Ну, на самом деле... Если мы сегодня не подготовим самолеты, в понедельник звено не сможет летать. Это уж точно...

Он намеревается еще что-то сказать, но стоящий рядом рослый Кондратюк закрывает ему лицо своей пилоткой.

Все неосторожно прыскают. Командир эскадрильи резко оборачивается, думая, что смеются над ним.

– Вот так, - начинает он спокойным, ледяным голосом.
– Вы, товарищ Городецкий, и ваши подчиненные сегодня после работы в течение часа подберете вокруг стоянки все окурки и прочий мусор. Что касается вас, товарищ Речкалов...
– Его взгляд останавливается на мне, и я понимаю, что для младшего лейтенанта Речкалова субботний день безнадежно испорчен. ...С вами я поговорю особо.