Чтение онлайн

Действительно, я ни разу не слышал, чтобы Жизневский или кто-то другой делились воспоминаниями о своих боях в Монголии. Ходили, правда, слухи о подвиге Крюкова, о том, что он был сбит, горел в воздухе, спасся на парашюте. Но толком о его воздушном бое никто из нас не знал. Создавалось впечатление, что война, их опыт - сами по себе, а мы - сами по себе. Зубрим теорию, летаем, а зачем? Никто вразумительно не мог объяснить.

– Нет, Речкалов, зря ты думаешь, что никто в этом бою не выиграл. Ты выиграл. И выиграл уже тем, что перехитрил меня. Как я ни выкручивался, ты все равно настигал меня. Понимаешь? Но как? Вот чего я до сих пор не могу понять.

– Сам не знаю, - признался я.
– К тому же, честно говоря, недоволен я боем. Разве таким должно быть настоящее воздушное сражение?

– Ты, Гриша, цену себе не набивай, - вмешался в разговор Тетерин. По-моему, любой противник удерет., если окажешься у него в хвосте; размышлять ему некогда - держат его в прицеле или нет.

Тетерин командовал у нас звеном и всегда старался показать, что человек он серьезный, вдумчивый. Делал все не спеша, ходил как-то по-особенному - широко, плавно переваливаясь с боку на бок. Разговаривал спокойно, рассуждения свои подкреплял афоризмами Козьмы Пруткова, на нас, молодых, посматривал свысока. Однако с доводами его я не согласился и заметил, что рассчитывать на слабость противника не стоит.

– Вот что, други, - прервал нас Хархалуп, - вопрос этот серьезный. Обсудим его потом. Одно скажу: не забывайте в бою о мелких козырях. А Тетерин, - он обратился ко мне, - правильный вывод сделал из этой "карусели". В настоящем бою ты на моем месте тоже удрал бы из-под прицела, а потом напал. Понимаешь? Ну, кто со мной летит сейчас?

– Я, товарищ старший лейтенант, - бойко ответил Яковлев.

– Готовься. А ты, Речкалов, очки мне купишь.

– Хоть сейчас, только в город отпустите, - обрадовался я.

Хархалуп лукаво улыбнулся и, разминаясь на ходу, направился к своему самолету.

– Вот силища-то, ребята!
– глядя ему вслед, восхищенно протянул Коля Яковлев.
– На третий бой со мной летит. Эх, где наша не пропадала! Пойду готовиться.

– После тебя он еще и из меня пять потов выжмет, - заметил Борис Комаров.

– Ты его, Коля, виражиком, да в штопор, сразу из-под хвоста и выбьешь, - посоветовали Яковлеву.

– Эй, Николай, потуже затянись перед вылетом, чтоб поджилки не дрожали, - крикнул вдогонку Дементьев.

Яковлев остановился и зло ответил:

– Я заквашен на других дрожжах, чем ты.
– Его голубые глаза сузились, светлые брови сошлись в одну узкую ниточку.
– От них душа хмелеет, а тело крепчает.

– Смотри, как бы хмель в голову не ударил, - не унимался Дементьев.

– Брось язвить, Дементьев!
– прикрикнул Ротанов...
– Хоть бы сам летал как следует, а то боя как черт ладана боишься.

– Иди, иди, таскай конус, - поддержал Грачев, - это тебе больше подходит.

Дементьева, как и Борисова, летчики не любили. Бывают же такие люди: у них и душа вроде нараспашку, а в товарищи их не берут. Дементьев тоже казался свойским, и все же от него отворачивались. Особенно противными были его глаза: они щурились от удовольствия, когда подмечали что-нибудь неладное, и излучали добро, когда надо было что-то выпытать. Летал он неохотно, больше буксировал конус в зоне стрельб. К начальству имел свой подход. Если Дементьев попадал в компанию, разговор уже не клеился и люди под разными предлогами начинали расходиться.

Со стоянки вырулили два истребителя. Над одним возвышалась крупная голова Хархалупа. Второго пилота - маленького белобрысого Яковлева - почти не было видно. На повороте он созорничал: дал полный газ, и упругая струя воздуха ударила в нас отработанными газами, пылью и гравием. Чертыхаясь, мы разбежались в разные стороны.

Возле меня оказался Борис Комаров.

– Помнишь, как мы с тобой воздушный бой вели?
– вдруг спросил он. Никто никого...

– Ну и что?
– Я непонимающе взглянул на него. Комаров проводил взглядом взлетевшую пару и доверительно заметил:

– Значит, и я могу с Хархалупом тягаться? А?

– Конечно, Борис, не боги же горшки обжигают.

Две серебристые "чайки" стремительно набрали высоту и скрылись в синеве..

* * *

Палил зной. Дежурный по полетам лейтенант Крейнин уже в который раз переставлял свой столик, чтобы быть в тени полотняного грибка. Он напряженно щурился на лежавшую перед ним плановую таблицу. В глазах рябило от галочек, стоявших против фамилий летчиков и номеров их самолетов. Один только вылет не был отмечен. Где же летчик? Время посадки давно истекло. Может, летчик давно уже приземлился, а он просто забыл поставить галочку? Крейнин взглянул на заправочную стоянку, но и там машины номер 33 не было.

– Терпеть не могу у себя в хвосте посторонних.

О своих сомнениях Крейнин доложил руководителю полетов. Пока они разговаривали, я сидел в кабине самолета, готовый к вылету на стрельбу. Богаткин обхаживал самолет и насвистывал.

Подошел автостартер. Германошвили соединил длинный металлический хобот с втулкой винта, и я подал команду к запуску.

Стрельба по наземным целям оказалась трудным орешком. Теоретически я знал ее хорошо, мог рассчитать с любой дальности, по любой цели и в тысячных измерениях разместить в сетке прицела. А вот попасть в цель с воздуха оказалось куда труднее, чем на бумаге. Немалую роль тут играл психологический фактор: честно говоря, я боялся "поцеловаться" с землей. К тому же и опыта не было никакого. Тем, кто летал на истребителях типа "И-16", приходилось легче. Прежде чем выпускать пилотов на самостоятельную стрельбу, опытные инструкторы обучали их на двухместном "Ути-4". Мы же постигали все премудрости стрельбы сами. Особенно трудно было определять угол пикирования. Именно от него зависел результат: на меньших углах недолет, на больших - перелет.

Мы гнались за высокими показателями и потому старались стрелять с крутого пикирования, при углах, превышающих пятьдесят градусов. Действуя на глазок, мы невольно допускали ошибки. Но все кончалось хорошо. Ни одна из наших девчат еще не осталась без возлюбленного. А такое могло быть: ведь у летчика жизнь и смерть - всегда рядом.

... Я летел на стрельбу второй раз в жизни, и этот вылет чуть было не оказался для меня последним.

В летной школе мы не стреляли. В полку - только что начали. Как и следовало ожидать, результаты первой стрельбы были плачевные. Особенно у меня. Вместо четырех-шести заходов я сделал десять. Оказывается, дьявольски трудная штука - попасть в цель. То самолет качнет, то рулями сработаешь резко, вот и мечется сетка как угорелая. А тут еще земля наваливается со страшной силой. Кажется, еще миг - и останется от тебя мокрое место.

Пулеметы "ШКАС"{1} по тому времени считались очень скорострельными. Две тысячи выстрелов в минуту. Пила, а не очередь, все разрежет. Тридцать патронов, которые нам отводили для выполнения задания, - сущий пустяк; мгновенье - и нет ни одного. Великим экономом нужно быть, чтобы рассчитать их на две-три очереди.

Лишь одна пуля из тридцати, кажется, зацепила край мишени. А для удовлетворительной оценки, помнится, требовалось пять попаданий.

Полигон находился сразу же за городом, на маленьком заброшенном аэродроме. Бельцы - небольшой город: поднимешься на сто метров - и весь он как на ладони. Сверху я хорошо видел дом с черепичной крышей. Мой дом. Там жена, ребенок. Они совсем рядом. Промчаться бы над ними, покачать крыльями, напомнить о себе. Но, увы!
– заданием это не предусматривалось.