Чтение онлайн

В тот день мои перипетии не закончились. В течение четырех часов я сидел у старшего лейтенанта и старательно писал объяснение. Один вопрос поставил меня в тупик:

– Куда вы дели слитый из мотора отстой масла?

– Я его и в руки не брал.

– Но вы же ехали всю дорогу в кабине шофера?

– Да.

– И масло стояло там же?

– Нет, масла я не видел.

Тут старший лейтенант прочитал вслух выдержку из объяснения инженера полка; Шелохович показывал, что сам лично ставил банку с отстоем масла в кабину шофера.

– Теперь-то, надеюсь, вы не станете отрицать, что банки в кабине не было?

– Повторяю вам, я ничего не видел, - уже менее уверенно забормотал я.
– Может быть, шофер знает?

– Кто дозаправлял самолет маслом перед вылетом?

– Я. Ну и что же из этого. Все летчики помогают техникам.

– Вы лучше отвечайте за себя и свои действия, а не за всех.

Так, словно на свежих дрожжах, росло подозрение.

Я не буду приводить всех деталей этого допроса под расписку. Многое, действительно, оставалось неясным. Банку с отстоем масла инженер полка, как выяснилось, в кабину ставил - это подтвердил водитель. Я же ее там не видел, хотя, правду сказать, и не присматривался. Потерять ее в дороге мы не могли. Все же, когда на аэродроме начальник ГСМ попросил у инженера эту банку, ее нигде не оказалось.

Излишне говорить, какое тяжелое подозрение падало на меня из-за стечения случайных фактов. По-видимому, лишь бесспорная истина, что ни один летчик не стал бы играть в "кошки-мышки" со своей жизнью, да неоднократные случаи обрыва шатунов в полку и раньше не привели к трудно поправимым крайностям.

К сожалению, на этом дело не закончилось. Как говорят в народе: "Беда беду родит - третья сама бежит и бедой погоняет".

Обрыв шатуна в воздухе - большая беда. Она привела с собой вторую семь суток ареста ни за что ни про что. Третья сама прибежала необоснованное подозрение. И как венец всему, в тот же вечер ко мне подошел наш доктор:

– Знаешь, ваша эскадрилья на днях перелетает в лагеря, будет переучиваться на "мигах". Но тебе нельзя.

– Почему, товарищ военврач третьего ранга?!

– Ты должен пройти медкомиссию в Одессе. Приказ. Сколько времени "висело" на мне это страшное подозрение - трудно сказать, но, по всей вероятности, до самого начала войны.

Трудно определить, где проходит граница между детством, юностью и зрелостью. Но если это связано с каким-либо событием, то я могу уверенно сказать: в те дни мне пришлось распроститься с юностью.

* * *

Больше всех веселились за столом Петя Грачев и наш сосед по квартире танкист Иван Дрыгайло - высоченный парень с крупным горбатым носом. Вино и веселая музыка поднимали настроение, но усталость и события дня сказывались. Борис Комаров задумчиво смотрел в раскрытое окно на плывущие пушинки тополей. Постоянный запевала Тима Ротанов притих и о чем-то неслышно переговаривался с женой.

– Ах, черт возьми, не успел вчера деньги получить!
– с досадой воскликнул Дрыгайло.
– Отпускной-то уже в кармане.
– Его черные с изломом брови подскочили кверху:

– Глядишь, махнули бы сегодня с тобой в Одессу. Грачев наполнил опустевшие рюмки:

– Ничего, брат, не горюй, завтра поедешь,

– А вы договоритесь в Одессе встретиться, - посоветовал Ротанов.

– Подождите, подождите, - перебил Петя, - еще по одной?

– За что?
– Комаров начал загибать пальцы: - За упокой пили, за здравие и благополучное возвращение хозяина пили, за хозяйку пили...

Грачев почесал затылок, хитровато взглянул на танкиста:

– За отпуск Ивана Дрыгайло, а?

– Ишь, хитрюга якой, уже на завтра зарится. Ну что ж, давай! отозвался тот.

Смеркалось. Я взглянул на часы. Жена перехватила мой взгляд.

– Мне пора... на вокзал.

Фиса пригорюнилась, потом тихо спросила:

– Знаешь, чего мне больше всего сейчас хочется?

– Скажи, моя мамка.

– Чтобы у этого дня никогда не было вечера. Понимаешь - день без вечера...

– Как ты сказала? День без вечера?

– Да. И ты бы никуда не уехал.

– Здорово!

Я встал.

– Дорогие друзья, предлагаю выпить за день, у которого не будет вечера и, значит, разлук; всегда только одни встречи, радостные встречи любимых, родных, друзей...

Все выпили, зашумели, задвигались.

Вскоре под окном зацокали лошадиные подковы. Я подошел к детской кроватке. Сынишка сладко спал, растянувшись поперек постели и время от времени причмокивая губами. Я наклонился над ним, стараясь яснее уловить его чуть слышное дыхание. Валерик повернулся ко мне, глубоко вздохнул. Я осторожно прикоснулся губами к бархатному лобику и быстро вышел из комнаты.

Провожали меня на двух извозчиках. На вокзале вся компания без конца сыпала шутками, громко смеялась - создавала на дорогу веселое настроение.

Последние торопливые наставления, просьбы: что-то купить, о чем-то узнать. Иван Дрыгайло настойчиво напоминал, что я должен встретить его в Одессе в пятницу.

Сдвинулась с места лоточница, поплыло назад объявление на стене. Поезд тронулся. Фиса бежала рядом с вагоном. У самого конца перрона она остановилась, в последний раз взмахнула рукой.

Мог ли я тогда предположить, что вижу ее в последний раз...

Вагон полупустой. Настроение неважное. Я забрался на верхнюю полку, положил под голову чемодан, попытался уснуть, но сон не шел. В мозгу вертелись события прошедшего дня.

Вспомнилось, как утром я подошел к месту сбора, откуда машина увозила нас обычно на аэродром. Здесь неожиданно встретил Грачева, Ротанова и других ребят; все они, оказалось, приехали сюда из лагерей еще в пятницу вечером хоронить младшего лейтенанта Ханина.

– Что же вы, черти, ко мне не зашли?

– А мы думали, ты в казарме, - сказал Грачев и засмеялся: - Срок отбываешь.

– Некогда было, ребята. Ни одного дня еще не отсидел. На ученья в Одессу летал, только появился.

– Ну и как?
– поинтересовался Суров.
– Интересно?

– Истребителей было! Куда ни глянь - всюду "ишаки" да "чайки".

Я рассказал; как мы летали над морем - прикрывали корабли.

– Ну, а вы там, в лагерях, как живете?

Оказывается, за этот короткий срок все уже успели вылететь на "мигах" и теперь заканчивают пилотаж в зоне, отрабатывают групповую слетанность.