Чтение онлайн

Под гулкими сводами воинского зала было прохладно. Большие задрапированные окна не пропускали городскую жару и создавали приятный, освежающий полумрак.

"Четыре года я жил только авиацией. Сколько с ней связано надежд! Отказаться от них - значит отказаться от всего", - раздумывал я, прохаживаясь взад и вперед и разглядывая развешанные на стенах зала огромные картины. Расстрел рабочих на Потемкинской лестнице в 1905 году; в дымке горизонта силуэт броненосца- это его встречали рабочие, а царские жандармы безжалостно расстреливали толпу. На другой картине был изображен молодой Горький - грузчиком в порту.

Проходя мимо высокого зеркала, я невольно замедлил шаг и заглянул в него. Стройный круглолицый парень в зеленой гимнастерке кисло улыбнулся мне.

"Никакой солидности, - подумал я, - рыжий чуб и тот покорить не можешь, а еще летчик". При этой мысли курносое лицо искривилось, как от зубной боли. "Был летчик, а теперь кем будешь? Еще неизвестно!" Со злости я засунул непокорный чуб под фуражку.

– Любуешься? Хорош, дюже хорош - раздался за спиной знакомый бас.

– А ты все орешь, не можешь свой голосок поприглушить?
– смутился я.

– Виноват, буду говорить шепотом, - съязвил Иван Дрыгайло. Он приехал вчера из Бельц, и мы с ним договорились здесь встретиться.

– Когда твой поезд отходит?
– спросил он уже серьезно, вытирая платком потное лицо.
– Ну, пойдем искать твой вагон.

Где-то в конце перрона посапывал паровоз. У поезда царила обычная вокзальная суета: толпились с вещами люди, бегали проворные носильщики. Все спешили поскорее вырваться из душного города. Перрон глухо рокотал. Смех, шутки, напутствия слышались со всех сторон. Одиноких не было; проводники и те стояли парами и равнодушно разглядывали публику. Радио то и дело сообщало о пригородных и пассажирских поездах. Неподалеку от меня две девушки-веселушки, обнявшись, над чем-то беспрестанно смеялись. Уж не надо мной ли?

В купе было пусто. Я занял нижнюю полку. Дрыгайло присел напротив.

– Так бы вдвоем и ехать, - заметил я.

– Да, скучновато тебе будет.

– Тут, брат, не до скуки. Чем еще вся эта история кончится...

– Ерунда. Отсидишь семь суток - и точка. Потом в Москву подашься: пересмотрят решение.

– Твоими бы устами да мед пить.

– Моими - и горилку можно. Эх, явлюсь я завтра к батьке, попробую, размечтался он.
– Як стеклышко! Голубым огнем пышет. Ну, что пригорюнился? Дывысь, якой ты богатырь! Такого в Москве не спишут. Впрочем, не будем загадывать. Я вот в Кишиневе вашего Ивачева встретил. Чернее тучи. На парткомиссии был. Исключили. Так что все может быть.

– Жаль. Хороший человек.

Наш паровоз пронзительно загудел. И сразу же послышались требовательные голоса проводников:

– Провожающие, освободите вагоны.

– Ну, бывай!

Мы обнялись, и Иван торопливо пошел к выходу. Я вышел вслед за ним в тамбур.

– Не падай духом, - крикнул он с перрона.
– Все будет хорошо!

– Будь здоров, Иван! Привет старикам!

Скрипнули тормоза, буфера вяло звякнули, поезд тронулся.

– Прошу в вагон, товарищ военный, - строго сказала проводница.

Я перешел на другую сторону тамбура, прильнул к стеклу. Мимо проплыло розовое вокзальное здание, промелькнули садик и водокачка, а потом стремительно начала разматываться зеленая лента придорожных тополей и акаций.

В коридоре послышались голоса.

– Во второе купе, пожалуйста, - говорила кому-то проводница.

"Ко мне подсаживают, - подумал я.
– Что ж. Подожду в тамбуре, пока все не утрясется".

Полотно дороги круто повернуло влево.

С грохотом отворилась дверь. В тамбур вышел майор-артиллерист. На его новенькой гимнастерке, перехваченной портупеей, рубиновым светом сиял орден.

– Ага, вот где авиация из второго купе скрывается!
– обрадовался он. А я-то гадал, куда вы подевались. Далеко едете?

– Не очень, товарищ майор. Часа три.

– Ну что ж, как раз и познакомиться успеем.
– Он протянул мне сильную горячую руку.
– Зовут Степаном, по отцу - Степанов и фамилия тоже Степанов - от деда досталась.

Я назвал себя.

– Между прочим, - заметил майор, - фамилия-то моя авиационная. Не обратили внимания? Самолет "ССС" знаете? Скорострельный, скоростной, скороподъемный. Степан - Степанович - Степанов...

– Знаю. Самолет этот устарел.

– Почему же? Был я нынешней весной на Дальнем Востоке - полно их там. Да и здесь можно найти. Правда, теперь к вам "Су-2" поступают. Но они, говорят, не лучше. Будь я большим начальником, отправил бы их на свалку... Верно?

По тому, как майор знакомился, как уверенно разговаривал, чувствовалось - человек он знающий, независимый и прямой. Оказалось, что он бывалый солдат: служил на Дальнем Востоке, потом на Кавказе, там не сработался с начальником штаба дивизии и вот теперь ехал командиром артдивизиона в Западную Украину. Успел майор понюхать пороху в боях воевал в Монголии и Финляндии - и уверял даже, что на войне было легче, чем сейчас: там получил задание - и вперед, выполнил - получай новое. Изловчился - победил, сплоховал - не жалуйся. Словом, кругом все ясно. Майор засмеялся:

– Если бы только не убивали.

Я недоуменно пожал плечами.

– Что? Считаете, лучше заниматься шагистикой? Тянуться да начальству угождать? Я на учении артиллерию в боевые порядки разворачиваю, а мне приказывают мимо КП дефилировать. Видите ли, по плану требуется слаженность показать...

Рассуждения эти показались мне довольно смелыми. До сих пор я имел смутное представление о тактике наземных войск и потому сейчас с интересом слушал бывалого артиллериста.

В купе майор раскрыл небольшой, но увесистый чемодан - в нем, по его словам, вместе с закуской уместились все пожитки - и очень обиделся, когда я наотрез отказался пить. Орден его не давал мне покоя. Наконец я не утерпел:

– Скажите, товарищ майор, за что вы получили Красную Звезду?

– За финскую. Испытал там новинку: на свой страх и риск поставил легкие пушки в боевые порядки наступающих войск. И получилось вроде неплохо, хоть уставом и не предусматривалось.

И он рассказал, как его орудия, действуя вместе с пехотой, прямыми попаданиями подавили три дота.

Человек с орденом в ту пору был в большом почете. Чего греха таить, я завидовал героям. Завидовал и мечтал о подвигах. Не далее как вчера я, военный летчик, вместе с толпой мальчишек несолидно бежал по городу вслед за Героем Советского Союза майором Герасимовым. Хотелось, чтобы он обратил на меня внимание. Я гордился тем, что имел к нему какое-то отношение. В прошлом году при посадке Герасимов врезался в мою "чайку", и я помогал ему выбираться из-под обломков. Он-то, конечно, меня не помнил.

Степан Степанович догадался, что владело моей душой.

– Что ж, мечта о подвиге - красивая мечта. Но подвиг - это и смелость, и большой напряженный труд. Уметь слушаться разума, подавлять необузданность. Да и сами подвиги бывают разные: тихие, громкие. Бывает, человек всю жизнь незаметно трудится: душа его горит сильно и ровно, и пламень этот не остывает. Ничто не может пошатнуть его убеждений, взглядов, которые подкрепляются делами, новыми поисками. Есть подвиг - порыв. Он, как молния, постепенно накапливается, а потом ослепит все и грохотом пронесется над землей: из человека в какие-то часы, даже минуты, выплескивается огромный душевный заряд.