Чтение онлайн

– А если... От "чайки" ничего не останется наверняка, а от тебя - еще вопрос.

Любопытных собралось много. К командиру полка подошли Матвеев и Погребной. Рядом с ними, немного в стороне, столпились летчики; среди них я заметил коренастого Ивачева, рядом, как всегда, закадычный дружок Кузя Селиверстов - на животе пистолет болтается.

– Не знаешь, Кузьма, сильный выстрел при пуске?

– Стрельнешь - увидим. Остальное ясно?

– Ясно. Отгони только народ подальше. На всякий случай.

Бессекирный соскочил с плоскости, что-то сказал собравшимся. Те поспешно отошли на безопасное расстояние. Теперь на "чайку" поглядывали из-за укрытия, как на неразорвавшуюся бомбу.

Оружейник подошел к командиру полка. Красный флажок в руке Иванова взлетел вверх. Словно невидимый провод протянулся от него в кабину, к взрывному устройству. Я нащупал пусковую кнопку. Напряженная пауза. Казалось, она длится вечность. На. лбу выступила испарина. Короткий взмах флажка вниз, и тотчас же палец нажал кнопку, взрывное устройство сработало. Я не услышал привычного оглушительного выстрела. Раздался резкий хлопок, и два черноватых следа устремились в небо. Я вздохнул с облегчением. Из поднебесья, будто вторя моему вздоху, один за другим донеслись сильные взрывы.

"Чайку" моментально окружили плотным кольцом. Кто-то заглядывал под плоскости, кто-то щупал руками обшивку крыльев, пальцами оттирал следы копоти от пороха, кто-то уверял, что самолет после выстрела сильно брыкнул.

Постепенно волнение улеглось, и командир полка разрешил нам испытать "эрэсы" в воздухе.

Готовились недолго. Мишенью выбрали одинокое дерево на краю оврага. Я поднялся в воздух и плавно ввел самолет в пологое пикирование. Внизу маленькими букашками маячили зрители. Целился я старательно. И когда цель повисла на ниточке перекрестия, я произвел пуск и в тот же миг сквозь шум мотора послышался характерный свист. "Ниточка" оборвалась. Дерево, срубленное разрывами, повалилось наземь.

Кузьма Бессекирный был на седьмом небе. Еще бы! Откопать на складе такое сильное оружие, сразу зарекомендовавшее себя в глазах летчиков!

Командир полка тут же отдал распоряжение быстро подготовить все самолеты, оборудованные для стрельбы "эрэсами", потом подозвал меня.

– Молодец, ей-богу, молодец! Не знал, что ты так метко стреляешь.

– Будем надеяться, он и с фашистами так же расправится,- сказал Погребной.- Как, не промахнешься?

Я посмотрел в его добрые, глубоко сидящие под мохнытыми бровями глаза - и от волнения не смог сказать ни слова. Мальчишеская радость бушевала в груди. Так бывало в детстве, когда меня хвалил отец.

Этот день запомнился еще и по другой причине. Такова уж человеческая память. Порой она отказывается отвечать на упрямые вопросы. Молчит. А иногда, по необъяснимому своеволию, выталкивает на поверхность то, что казалось давным-давно забытым. Будто рассеивается туман, редеет пелена.

После обеда, прикрывая переправы, я впервые увидел живых "юнкерсов". Они летели выше нас и чуть в стороне. Дубинин, покачав крыльями, кинулся наперерез. Я включил свои "эрэсы".

Трудно предположить отчего - от нашей агрессивности, то ли от нескольких залпов зениток, а может, у них было другое задание, но "юнкерсы", немного отвернув, взяли курс на восток.

Мы звеном - вдогонку. Моторы ревут на полную мощность, сердце колотится в предвкушении боя. Еще бы - драться в глубине своей территории, не боясь за свои хвосты, к тому же с обыкновенными "юнкерсами". Я так в душе расхрабрился, что готов был всем им хвосты поотрубать винтом!

Гнались мы за ними долго. А когда сели, Леня Крейнин, как всегда, сострил:

– Ты на чем летал?

– На том, на чем и ты: на "чайке".

– "Чайка" ж благородная птица. Зачем ей связываться с паршивенькими стервятниками.

Не успел я сорвать на нем злость за неуместную шутку, как был тут же стиснут сильными руками.

– Командир! Здорово, старина!

– Афанасий Владимирович!
– обрадовался я.
– Здравствуй, здравствуй! Откуда ты взялся?

– С обеда поджидаю. Прямо со станции и сюда. Нас тут много Германошвили, Гичевский.

– Паша Гичевский?! Он же не вернулся с задания в первый день.

– Жив и здоров Паша, командир. А сейчас его, поди, все еще Кондратюк в объятиях душит. На комсомольском собрании все. Пойдем?

По дороге Богаткин выкладывал до мельчайших подробностей события в Бельцах за время моего отсутствия. Он казался постаревшим. Нос заострился еще больше, слегка выступающий вперед подбородок был небрит, и впалые щеки казались землистыми.

Неожиданно Богаткин остановился и спросил меня:

– Ты о начфине базы слышал?

– Нет, а что?
– поинтересовался я.

– И о Борисове, начальнике ГСМ, не знаешь?

Я отрицательно мотнул головой, думая о предстоящей встрече с Пашей Гичевским.

– Начфин был шпионом фашистским.

– Что?..

– Шпионом, говорю, был он и сбежал в первый день. Вместе с ним и Борисов удрал.

– Скажи, Афанасий Владимирович, - встрепенулся я сразу же: - не их ли рук дело?..

– Их, командир, их!
– с ненавистью воскликнул Богаткин.
– Эти сволочи подсыпали что-то в масло, потому и заклинивались подшипники, шатуны обрывались. Ух, попадись они мне...

Мы подошли к грачевскому "мигу" - здесь проходило собрание. Богаткин заговорщически шепнул:

– Подсядем незаметно, чтобы Паша не увидел, - ух, и будет тебе от него.

– А в чем дело, Афанасий Владимирович?

– Потерпи - узнаешь, - таинственно произнес Богаткин.

Обсуждение первого вопроса подходило к концу.

– Разве это дело?
– азартно кричал Ротанов. Вся его поджарая спортивная фигура была в движении.
– На "мигах" приказывают идти в разведку на бреющем полете, в то время как хорошо знают, что самолет этот на малой высоте - "утюг"! Я так считаю: разведчик должен выбирать высоту полета и маршрут сам.

Тима Ротанов говорил всегда коротко, но прямо - то, что думал.

– Здесь, товарищи, присутствует старший политрук из дивизии. Я прошу его передать кому следует, - продолжал Ротанов, - прежде чем приказывать, следует думать. Вот, к примеру: послали нас вчера прикрывать двенадцать "Су-2". Ползут они еле-еле на восьмистах метрах, а мы одним звеном над ними болтаемся. Разве это прикрытие? Хорошо, что "худые" не встретились, а то дали бы "прикурить" и нам и им. Так воевать нельзя.