Чтение онлайн

– Прикрывать "Су-2" лучше "чайкам" и "И-шестнадцатым", - вставил Грачев.
– На "мигах" тяжело.

– Посылать нужно не по звену, а так, чтобы и бой можно было вести и силенок хватило бомбардировщики прикрыть. Короче: не нарушать боевой устав авиации. Все!
– закончил Ротанов.

Иван Зибин попросил слова.

– Часто бывает: сидишь в кабине, ждешь до умопомрачения. Бац: ракета! Вылетаешь - а куда, сам не знаешь. Я хочу сказать, что задачи летчикам надо ставить своевременно и время давать на подготовку к вылету. Нам нужны не только постоянные слетанные звенья, но и группы. Как мы сегодня на штурмовку вылетели? Летчики из разных эскадрилий, разных полков. Кто командир, неизвестно.

Выступавшие были немногословны. Говорили о том, что оружие в воздухе часто отказывает, аэродром зенитками не прикрыт, связь с постами ВНОС{7} плохая; многие вылеты цели своей не достигают, - и конечно же, о бдительности.

– Председатель, дай мне говорить, - выскочил из-под крыла Германошвили.
– Я и товарищи завтра вечером будем сделать два зенитный пулемет. Клянусь моей матерью, ух как стрелять будем, сам стрелять будем! и под одобрительный смех юркнул на свое место.

Выступил помощник начальника политотдела дивизии по комсомолу. Коренастый, крепко сбитый, с быстрым и цепким взглядом старший политрук говорил негромко, привычным движением поглаживая лысину.

Как и полагается представителю вышестоящего штаба, Погребной подвел итог выступлениям и заверил, что все критические замечания будут переданы командованию.

Потом обсуждали комсомольские рекомендации для вступления в члены ВКП(б).

Первой обсуждалась рекомендация Тиме Ротанову. Есть возражения? спросил председатель.

– Ротанов - смелый, бесстрашный летчик. Он уже одного "мессера" завалил, достоин быть в партии.

– Единогласно, - подсчитал Дмитриев.

Дружно и быстро проголосовали комсомольцы за Зибина, Кондратюка, Бессекирного.

С заявлением летчика Плаксина вышла заминка. Как раз в последнее время Алексей Плаксин "ослаб" здоровьем и перешел на связной самолет. Но он - еще адъютант командира полка. Мнения разделились - начальство обижать неудобно.

– Надо воевать, товарищ Плаксин, а не прислуживать, - громче всех протестовал Ротанов.

– Но ведь он же не по своей вине...
– неуверенно защищал Алексея Петя Грачев,- летает на беззащитном самолете, подвергается, может, не меньшей опасности. Это же не шкура дементьевская, товарищи.

– Нечего антимонии разводить, - выкрикнул Гичевский, - и так ясно! Ставь, председатель, на голосование.

Выражение лица Гичевского в темноте разобрать было трудно. Только белел на голове сплошной бинтовой шлем. Кондратюк обхватил его сильной рукой, прижал точно ребенка к груди.

Подсчитали голоса: большинство против. Алексей понурил голову, ссутулился. Мне стало жаль парня. Может, действительно, нездоров?

Последнее заявление - Валериана Германошвили - подняло у всех настроение. Когда проголосовали, Германошвили снова выскочил из-под самолета и под общий хохот радостно заявил:

– Большое спасибо за доверие. Знай все, мой пулемет станет стрелять прямо в фашиста, никогда летчика не обманет. Сам стрелять будет.

Виталий Дмитриев, председательствующий, с трудом успокоил развеселившееся собрание и дал слово Пете Грачеву.

– Товарищи, мы хотели поговорить сегодня об одном старом деле нашего комсомольца, но старший политрук отсоветовал.

– Непонятно! Поясни!
– потребовал Кондратюк.

– Аварию Речкалова помнишь?

Кровь ударила мне в лицо. В ушах загудело. Собрание зашевелилось. В общем шуме послышался звонкий голос:

– Он не виноват, это вражеских рук дело.

Неожиданно что-то большое, сильное навалилось на меня.

– Век тебя не забуду, дружище, - взволнованно засопел Гичевский прямо в ухо.

Я с трудом освободился от, цепких объятий.

– Паша, ты что?

Гичевский смахнул со скуластой щеки слезу, широко улыбнулся и снова схватил меня в охапку.

– Ничего не знаешь?!

– Решительно!

– Черт курносый! Дружище! Ты ж мне жизнь спас!

– Так это был...

– Я, Гришка, я!..

В этот вечер я выпил за ужином свою первую фронтовую стопку. Обжигающее тепло разошлось по всему телу, жаркая испарина выступила на лице.

В столовой - мазаном сарайчике, служившем до недавнего времени хозскладом совхоза, было шумно и душно. Две керосиновые лампы задыхались в клубах табачного дыма; неверный их свет делал лица летчиков темно-багровыми, глаза превращал в черные проемы. Хотелось выйти на свежий воздух, но пробраться из-за длинного дощатого стола к выходу было практически невозможно.

– Пойми ты, - доказывал Петя Грачев Тетерину, - "мессершмиттов" можно бить на "чайках" не хуже, чем на "мигах". Понимаешь?

Тетерин пытался возражать: не тебе, мол, меня учить. Но тут на него набросился Ротанов.

– "Чайки" тебе нехороши, да? Почему ж на "миг" не переходишь? Скажешь, их нет? Врешь! Выходит, на "чайке" над аэродромчиком легче и безопаснее летать? Хитришь, Леня!

Языки развязались. Спор становился все жарче.

– Бросьте, товарищи, - успокаивал Пал Палыч, - вышли бы на воздух, проветрились...

К столу подошел Хархалуп. Его крупное цыганское лицо было темным, хмурым.

Грачев подвинулся. Кто-то протянул наполненный стакан.

– Не большой я любитель спиртного, а сегодня выпью еще, - принимая стакан, глухо сказал Хархалуп.
– Плохо мы воюем, ребята... Неоправданно теряем людей, машины. А почему?

– Не нужно нас по мелочам распылять на всякие пустые вылеты, дергать поменьше, - заметил Кондратюк.

– Это верно, но главное ли? А главное, по-моему, - побыстрее отказаться от предвоенных привычек. О Карманове слышали? Мой друг... Смерть его немцам так просто не пройдет.
– Хархалуп залпом осушил стакан, крякнул, встал из-за стола.
– Запомните, товарищи! У летчика может быть много друзей. Но те, с кем он делит все - уходит в полет, смотрит в лицо смерти, - эти должны занимать в его сердце особое место. Цените друзей, доверяйте им, деритесь за них.

* * *

Наступил пятый день войны. Утро как утро. В полях пересвистывались суслики, в высоком небе заливались безмятежные птахи, свежий ветерок, настоянный на пряных степных запахах, разгонял сонливость, но нас эта красота мало привлекала.