Чтение онлайн

Было ли то воздействием на организм целебных трав или мрачные боги действительно были убеждены в необходимости сохранения его жизни, но температура постепенно понижалась. Тассиа, как будто подтверждая мои мысли, кивнул, помогая мне сменить простыню.

Ну что же, казалось, кризис миновал. Смерть пощадила Эрика, духи преисподней были изгнаны. Может, сам Бог протянул ему руку для дальнейшей жизни, милостивый и великодушный…

И для меня вдруг стало совсем неважно, во что он веровал, кому и о чем возносил молитвы. Предостерегающие голоса моих духовных отцов умолкли. Я осторожно налила в лампу масла. И по мере того, как увеличивалось пламя, темнота уже не казалась мне столь непроглядной и страшной. Мирное чувство успокоения овладело мной, когда я всмотрелась в бледное лицо Эрика. Язычник или христианин — в чем заключалась разница? Я сама поняла, что тот, кого мы с дрожью в голосе называли варваром, был самым надежным товарищем и помощником в беде, каким дано быть не всякому христианину. Мне все время вспоминалось искаженное злобой лицо Фулко, то, как во время ливня Эрик попросил о самом малом, в чем нуждается человек в беде, — о крове над головой — и ему было отказано в этом. Его хотели оставить в конюшне, чтобы он сдох там от ран, как скотина. Фулко даже глазом не моргнул… Разве это не напоминало то же варварство и жертвоприношения, принятые у народов Севера, о которых я узнала? Как клубы тумана, устремляющиеся навстречу согревающему солнцу, растворились мои страхи. Исчезло то, что все время разделяло меня и Эрика; нет, он не чужак, он друг. Я всем сердцем благодарна Богу за то, что он подарил ему жизнь. Может, Он, Всемогущий и Всесильный, позволит мне искупить тяжкую вину?

В тот вечер, когда Эрику стало лучше, Тассиа подал мне знак следовать за ним. Мы вышли из пещеры через узкий ход и оказались на воле, под открытым небом. К моему большому удивлению, на косогоре притулился сад. Огород, несколько розовых кустов и в середине небольшой пруд, питаемый ручьем. Мне все это показалось уголком рая. Где-то в темноте блеяли овцы. Курица с кудахтаньем промчалась мимо. Нафтали и его слуги держали здесь подсобное хозяйство.

В полуоткрытой палатке из звериных шкур горела жаровня, распространяя вокруг приятное тепло. Тассиа предложил мне место на подушке и скрылся в хижине, крытой соломой.

— Мы подумали, что вы будете рады хорошему ужину, госпожа. — Из тени вышел Герман. — Здесь живет Тассиа, и это честь для него — угощать вас. Но… — Он помедлил. — Наверное, об этом вам не стоит рассказывать своему патеру.

— А ты? Ты не опасаешься за свой душевный покой? — тихо спросила я.

— Что хуже, госпожа, голод или страх? — Он налил мне в бокал вина. — Бог, всесильный, вечный, Аллах — когда я получаю еду, мне абсолютно все равно, какого бога благодарить за это.

Ночью, когда затихли сражения в замке, мы сидели здесь, при свете масляной лампы, окуная хлеб в сваренный Тассиа суп. Он был острым и горячим и помог мне согреться. Я рассказала о том, что пришлось вынести нам в последние дни. Хорошо, что у меня появилась возможность поговорить обо всем пережитом. И когда я, вытянувшись, удобно улеглась в своей кровати, мне почудилось, что между недавними невероятными событиями и настоящим пролегли годы.

На носилках принесли в палатку Эрика. Его состояние можно было назвать пограничным между обмороком и забытьем, из которого, казалось, ему не хватало сил выбраться. Нафтали заменил bendj [53] на живительную лечебную настойку, которая должна была взбодрить Эрика. Как капризный ребенок, он отворачивался от бокала, вертел, стиснув губы, головой. Иногда, когда он жадно пил, глаза его загорались так, будто он узнавал меня, пока вновь не впадал в забытье.

Старый еврей пытался ободрить меня:

— Он пробудится, дитя мое. Мы должны набраться терпения и заставлять его много пить. Он слишком долго мучил свое тело — оно сильно истощено и измождено. — Он протянул мне инжир, вкусный и сочный. — Твой отец потребовал, чтобы сегодня ночью, бросив взгляд на небо, я ответил, победит ли он. — На небосводе был виден не только Марс — четко и ясно прорисовывалась и Венера. Он осторожно провел рукой по лбу спящего. — Поверь мне, Всевышний распростер руку над этим мужчиной.

Нафтали взял в руку серебряную пластину, прилипшую к потной груди.

— Вам известно назначение пластины? — с любопытством спросил он.

Амулет все время попадался мне на глаза. Зловещее предсказание, наводившее тень на его жизнь. Грета тоже знала это. Грета! Ее крик, прозвучавший перед тем, как она прогнала нас из страха накликать беду на себя и на сына, до сих пор стоял в моих ушах…

Большой палец Нафтали скользнул по нацарапанным знакам.

— Руны найдешь! — пробормотал он с отсутствующим видом.

— Что вы сказали?

Он поднял голову. Глаза его были светлы и казались совсем старческими.

— На Севере я выучил одну песню. В ней поется:

Руны найдешь

и постигнешь знаки,

Сильнейшие знаки,

крепчайшие знаки,

Хрофт их окрасил,

а создали боги

Один их вырезал.

Его большой палец вновь скользнул по знакам.

— В песне речь идет о самом главном их божестве, который, принеся себя в жертву, повесился на дереве; за это ему были подарены руны с их магией…

— Я знаю его, — с изумлением прервала я Нафтали. Он поднял брови в удивлении. — Эрик рассказывал мне о нем. Он висел на дереве девять долгих ночей, раненный копьем…

— …посвященный Одину, в жертву себе же, — тихо закончил еврей. — Это он тебе рассказывал?

— Вы знаете, что обозначают знаки? — вновь спросила я.

Нафтали покачал головой.

— Нет. Может, предсказание? Я знаю, что мудрые женщины Севера имеют второе лицо:

Ей многое ведомо, все я предвижу

судьбы могучих

славных богов.

Так говорится в песне провидицы. Для них амулет имеет очень важное значение. Он и в темнице очень ревностно оберегал свой амулет, а когда твой отец отобрал его, разгневался страшно. Собственно, это и навело графа на мысль подавить дух его, посадив на цепь. В конце концов он бросил Эрика в застенки… — Нафтали вздохнул. — Если бы они только вслушались, то поняли бы, что говорит он на языке графини. «Je vos maudis, — вскрикивал он всякий раз. — Je vos maudis…» [54]

— Откуда вам все это известно? — удивленно спросила я.

— Когда я работаю здесь, в подземелье, то слышу крики подвергаемых пыткам, и всякий раз мое сердце обливается кровью. Я стою перед дверью, молю Всевышнего о милости и пощаде, а что же я могу еще сделать? — Он печально взглянул на меня. — Грозные демоны поселились в душе твоего отца, и горе тому, кто воспротивится его воле и вызовет у него немилость. Я даже почти уверен в том, что только на поле боя он может насытить свою жажду крови. Аббат монастыря Святого Леонарда каждый раз находился рядом. И теперь, слушая его молитвы, обращенные к Богу, я никак не могу отделаться от мысли, что и он… что и он поднимал на узников свою руку. — В глазах Нафтали заблестели слезы. — Да будет милостив ко мне Всевышний, но мне так кажется.

— Знаете, то же самое утверждал Эрик. У него на спине рубцы…

— Кресты, — вызывающе подтвердил еврей.

— Вы действительно верите, что отец Фулко способен на такое?

Не спрашивай, Элеонора. Твое сердце уже знает ответ.

— В некоторые дни… — Нафтали поднял голову и обескураженно взглянул на меня. — В некоторые дни Всевидящий и Всемогущий прикрывает свою голову, чтобы не созерцать низость и подлость человеческую. — Старый лекарь осторожно коснулся лба Эрика. — Когда вы принесли его ко мне, я велел забрать амулет у камердинера, сказан ему, что эта вещица нужна мне для волшебства исцеления.

На его лице опять появилась лукавая улыбка.

— И… и вы совершили волшебство? — прошептала я.

Он окинул меня повеселевшим взглядом.

— Все мое волшебство заключено в этом медицинском саквояже. И кое-что еще в фолиантах. Мое искусство врачевания — это искусство великого ибн Сины, оно не имеет ничего общего с волшебством. Но ведь люди верят в то, во что хотят верить, не так ли? Ну вот Эрик, увидев амулет, вырвал его из моих рук. Я думаю, что он был заговорен или благословлен одной из мудрых женщин.