Чтение онлайн

Я вышла на улицу. Мимо моей невзрачной, в старом зимнем пальто фигуры с поднятой рукой стремительно промчалось несколько такси. Что делать?.. Я уже готова была отчаяться, как вдруг на противоположной стороне площади увидела машину с «шашечками», подъехавшую к табачному киоску. Есть Бог на свете! Я бросилась вперед, не глядя на двигавшийся по площади транспорт. Схватила водителя за рукав в тот момент, когда он садился в машину, в правом углу лобового стекла горел зеленый огонек. Я попросила... «Не могу, я еду по заказу»... Раздумывать и рассуждать - бесполезно, бросила «на кон» единственную карту: «Уплачу десять рублей сверх счетчика (!/з дневного плана), согласна и больше». Он сдался. Как видите, иногда и за соломинку необходимо ухватиться... Я была спасена. Водитель такси, рослый мужчина, увидев Александра Владимировича, когда помогал мне переносить вещи в машину, поступил в такой ситуации так, как и подобает сильному при виде слабых: взял тяжесть на свои плечи. Когда подъехали к дому, он фактически «внес» Александра Владимировича по ступенькам подъезда до лифта, от лифта - до дивана... Ему не надо было объяснять, в нем, в отличие от медиков н-ской больницы, заговорила простая и естественная человеческая жалость, сочувствие. Как я была ему благодарна! С благодарностью вспоминаю и теперь. Он получил от меня двадцать рублей. По тем временам сумма не такая уж малая. Он даже постеснялся брать «так много».

Медперсонал больницы, из которой мы уехали, не стеснялся. Смешно думать, что там не знали, каково возле их больницы «поймать» машину. «Садизм - наслаждение чужими страданиями». Словарь иностранных слов.

Увы, преждевременно было предполагать, что на этом и завершились наши трудные контакты с представителями самой гуманной профессии... Увы, рак развивался в организме Александра Владимировича по своим малоизвестным законам. Я уже говорила, что сначала наступило вроде бы выздоровление. Это было заметно и по внешнему облику Александра Владимировича. Прошел год... Городская больница, где была сделана операция, молчала. В один из дней, предварительно уведомив о нашем визите зав. отделением С., сопровождаемый мной Соболев отправился туда на осмотр. Осмотр по инициативе больного - обычаю и здравому смыслу в подобных случаях вопреки.

Жаль, что не дано мне владеть словом на уровне мастеров! Только им под силу оказалось бы описать неописуемое. Сначала лицо С. изобразило хмурое вопросительное удивление, но после первых же слов Александра Владимировича, протянутой им руки это неприятное напряженное лицо преобразилось! «Нет, вы посмотрите, каков!
– восклицал он в восторге.
– Нет, вы только посмотрите!» - и крутил Соболева, поворачивая его к себе то передом, то задом. Немножко смешное зрелище. «А ну, поворотись-ка, сынку, каков ты теперь?..» С., как Тарас Бульба, с восхищением разглядывал «творение рук своих».

А я вспоминала того С., которого неплохо, кажется, познала за полтора месяца год назад. И не могла верить теперешнему, была озадачена взрывом, казалось, неподдельной радости.

Может быть, я ошибаюсь, но, очевидно, хирург С., зная и помня, в каком виде он выпроводил своего пациента из отделения, не ожидал встретить его цветущим, с легким румянцем, сияющими глазами. Очевидно, в числе слагаемых его радости присутствовал и оттеночек вины, раскаяния, что ли... Это я почувствовала интуитивно, наблюдая его суетливость, слушая восторженные выкрики. Что-то противоестественное ощущалось во всей этой шумливости...

Состоялся врачебный осмотр. Все отлично. Возможно, так и было в тот момент. Утверждать противное не смею. Допускаю, признаки рецидива могли быть еще незаметны — болезнь страшна своей коварностью, непредсказуемостью.

...К концу третьего года после операции Александр Владимирович начал худеть... Но еще не пугающе. За год до смерти он стал жаловаться на слабость ног... Слабость ног?! Неуверенность в ногах?! Это у человека, способного отшагать в день километров пятнадцать незаметно для себя? Странно... Но не более. Кто мог знать, что за такими симптомами скрывались раковые сигналы? Метастазы... Периферийный рак. Начало конца.

Оперировавшая Александра Владимировича больница вновь замкнулась в молчании. Но наблюдавшие его терапевты «родной» поликлиники, знавшие, в отличие от него, чем он болен, что за «полип» у него удалили, были очень зорки. И вовсе не потому, что торопились прийти на помощь (что они могли?!), а потому что подыскивали подходящий момент, чтобы от него навсегда отделаться как от больного, сбагрить умирающего жене: вертись, как хочешь.

Последние месяцы были трудными, об этом можно и не говорить. Для меня - вдвойне. Я по-прежнему скрывала от Александра Владимировича правду.

Непременно стоит кратко сказать о поведении наблюдавших его терапевтов. Они, как бы поточнее выразиться, накапливали против него «компромат», т.е. регистрировали нарастающие изменения в организме больного, тем и ограничивались, отказывали даже в видимости лечения. С присущей ему прямотой Александр Владимирович спросил однажды одну из дам-терапевтов, долго ли еще они будут посещать его без толку. Согласна, такта в его вопросе содержалось, мягко говоря, маловато, но если врач ходит, а болезнь не убывает - виноват врач. Такое заключение он сделал за высоченным забором моей спасительной лжи. Вот тут-то мне и досталось! Я помню этот визит терапевта особенно четко, в деталях. Усевшись напротив меня по другую сторону стола, дама-терапевт, сильно разгневанная, потребовала от меня ответ за мое недостойное поведение: по какому праву я настраиваю Соболева против врачей? Перевести эту подлую глупость можно только так: скажи ему, что у него рак в последней стадии, и он перестанет предъявлять претензии к нам, врачам, дорожащим своим реноме и покоем... Передо мной сидела глупость во плоти: ей и в голову не пришло присоединиться с профессиональным умением и убедительностью врача к моей лжи, сослаться на затяжной характер болезни, на нескорый эффект действия препаратов, на длительный срок лечения... И авторитет медицины был бы спасен, и настроение больного облегчилось, и мое положение возле такого проницательного человека.

А он, когда ослаб сильнее, упрекнул меня за бездействие: почему не поднимаю на ноги всю медицину, не зову всех на помощь. «Как ты можешь спокойно смотреть, как я таю?» - спросил он меня однажды в упор. И более страшного упрека я не слышала и не услышу никогда, потому что вынуждена была прямо смотреть в глаза человеку, ближе и дороже которого для меня не существовало, и врать ему, врать с предельной убедительностью...

Я выскажу вслух то, о чем вы, вероятно, подумали, о чем задумывалась и сама: или я где-то внутри очень плохой человек, или во мне погибла Стрепетова - великая актриса. А врать было так больно, так невозможно: мой муж верил мне, верил всегда, до последнего дыхания. Не одной «любезностью сердца» продиктованы его обращенные ко мне строки:

...Товарищ мой, спутник мой верный...

...Не знаю, ты - моя любовь иль вечное очарованье...

И вот настала невыносимая пора: лгать и ждать смерти единственного для меня в мире человека... Его часто и сильно беспокоили боли в коленном суставе. Медпрепара-ты помогали плохо. Но - если бы тогда мне кто-нибудь сказал, что, да, это действенно, я бы рассмеялась, не поверила - боль снимали мои руки. Я не лечила, а угождала его желанию, когда он просил меня растереть ему колени. Что ж, хоть и думалось мне, что это чушь, просто прихоть страдающего человека, я ему не перечила, с готовностью садилась на край его постели, в ногах, поочередно массировала ему колени: растирала, поглаживала, слегка разминала - как умела, без всякой науки. И он, что казалось мне чудом необъяснимым, успокаивался, незаметно засыпал. Крепко, спокойно спал два-три часа...Затем процедура повторялась... Кто тогда вслух говорил о биополях, о биоэнергетике?.. Большинство, в том числе и я, находились почти в неведении обо всем этом. Признаться, я и теперь плохо осведомлена, хотя немало наслышана, о ставших очень популярными способах исцеления посредством всевозможных поглаживаний, касаний и пр. Однако факт остается фактом: по-видимому, положительная энергия, тепло, что исходило от моих рук, спасало Александра Владимировича от мучительных болей. Как знать, может быть, мои непрофессиональные, но неизменно сострадательные действия, жалость и сосредоточенное, словно целенаправленное желание унять боль и помогали ему без крайних страданий дожить последние недели жизни?

Понимал ли он свое состояние? Затрудняюсь ответить на этот вопрос. Вероятно, наряду с физическими происходили изменения и в психике: мой разговорчивый (со мной) муж почти умолк: не произнося ни слова, часами лежал с закрытыми глазами. Я боялась его тревожить, полагая, что он спит или дремлет... Иногда заговаривала с ним, и он тут же отвечал.

В наше последнее совместное путешествие — в больницу мы отправились 24 июля 1986 г. Нас туда никто не приглашал, вселились «силой». Дело в том, что в СССР утвердилась гуманная практика: ракового больного заставлять умирать дома. О трудностях, эмоциях близких - никакой заботы: ведь речь-то шла о народном медобслуживании, а народ, известно, семижильный, эмоции у примата отсутствуют, а если и допускается их присутствие, то на таком примитивном уровне, что и говорить не стоит, тем более беспокоиться. Да и зачем осложнять жизнь медикам? Тем более что лекарства не помогают. Вот сколько доводов за «домашнее умирание» ракового больного! Что касается поэта Ал. Соболева, то его больница преохотно низвела бы до умирающего под забором...

К несчастью медиков, начала быстро сдавать я. Если в прежние трудные годы, богатые разного рода нервными и физическими нагрузками, рядом всегда жила надежда на благополучное окончание забот-хлопот, то теперь к усталости прежних лет - Александр Владимирович болел пятый год - прибавилось убийственное сознание тщеты всех усилий. Ночами, снимая у него боли массажем, я лишалась сна, а днем должна была бодрствовать - ни обслуги, ни прислуги, ни родных, ни близких - подменить меня, дать передохнуть было некому. Без всякой паники я поняла в одни непрекрасный день, что могу опередить своего супруга по дороге на тот свет.