Чтение онлайн

В каждом государстве есть основной язык как средство общения. В нашем - тоже. Особый, «кошачий», изобретенный нами и понятный только двоим. Словотворчество сводилось в основном к укорачиванию обычных слов с продолжением их звуками «национальной» принадлежности - кошачьим «мяу» или «мау», либо просто «ау». Ну, например, масло - мсляу, мясо - мсяу, сметана - сьмау, хлеб - хлебуш-кмау, слово длинное, но если его произнести мягко, по-кошачьи, все равно вряд ли кто поймет, кроме посвященных. Слух схватит окончание «мау», не более. Суп - спау, щи - щау и т.д.
– принцип, я думаю, понятен. Правил - никаких, как получится. Грибкмау, солнышкмау, цветкмау, птичкмау... Понятно? «Не хочу» - не хтяу, «не люблю» - не льбау и т.д. Для человека, лишенного юмора, - бред. Но, представьте себе, если вдруг так заговорил ваш любимый кот или кошка?.. Вот так подошел, посмотрел просительно-приказательно в ваши очи и произнес нараспев: «Мсяу!» (Мяса!..). Вот то-то! В другой раз он явится с просьбой: «Издыхау, фрау»... Нет, «фрау» не женщина. Но кот - полиглот и теперь употребил слово немецкое, но по-своему, по-кошачьи. «Жрать» - неблагозвучное изъявление желания. Но приобретает иной смысл и звучание, если исходит от кота или человека в его образе: «Издыхаю, хочу жрать» - грубо, противно. А на языке кошек? «Издыхау, фрау!» (От fressen). Наверное, рассмеявшись, в порыве любви вы ему ни в чем не откажите. Словотворчество - безграничное: язык-то новый. А как развлечение не в пример иным, и родится все это, разумеется, не за письменным столом, а по ходу событий дня, ежечасно, ежеминутно, к случаю: дома, на улице, в лесу, в гостях - где угодно.

Некоторые понятия обозначались «оригинальными», придуманными словами. Сказочно емкими. Например, словом «мапф» называлось все плохое - плохая еда, питье, невеселое, тоскливое настроение, какой-то человек с букетом недостатков, отрицание - вместо «нет» и т.п. Огромнейшую роль играла интонация, эмоциональная окраска этого «слова». Столь же широкий диапазон употребления отличал и слово «аф» - утверждение, согласие, «да». Если, находясь, среди людей, сказать даже чуть притворно такую фразу, как: «Яу хтяу сяу», ручаюсь, о ее смысле никто не догадается. Но я, услышав ее из уст Александра Владимировича, понимала, что ему хочется отдохнуть: «Я хочу спать». Для меня важно, чтобы не остался незамеченным еще такой нюанс этой формы общения: лежащая в ее основе кошачья ласковость. Ну, в самом деле, представьте себе: подходит к вам ваш супруг и объявляет: «Я хочу спать». Не знаю, как кому, а мне такое грубовато-бесцеремонное, буднично-скучное сообщение показалось бы вроде и ни к чему: хочешь спать? Иди и спи. Совсем другое дело, когда к вам приближается ваше любимое существо - олицетворенная мягкость, нежность, даже какая-то детская беспомощность и с соответствующей «мордочкой» доложит о своем желании. Не появится ли у вас потребность поскорее, своими руками уложить его, укрыть одеялом, погладить?..

Отличить человеческое от «кошачьего» легко. Во втором случае обращение не просто информативное вообще, а комплексное сообщение о состоянии на данный момент плюс суть одного к сути другого... Хватит. Кто настроен на эту «волну», уже все понял.

Наш язык, при надобности, отгораживал нас от окружающих непроницаемой стеной речевой «автономии», как иностранцев. Помню, как-то, оглядев выставленные на столе закуски - дело было в гостях, - Александр Владимирович, незаметно соорудив «мордочку со скобками», придав лицу кошачье выражение, не глядя на меня (мы сидели рядом), вполголоса проговорил: «Мапф, рвау...»

Вы что-нибудь поняли? Конечно, нет. А я с трудом удержалась от хохота, так как мгновенно «увидела» довольно упитанного кота, который, стоя на стуле на задних лапах, опершись передними на стол, критически оглядев незнакомую еду, отреагировал на нее по-своему. На языке человеческом это означало: все эти закуски доброго слова не стоят -«мапф», и его от них заранее рвет - «рвау». На какой-то короткий миг мы ускользнули от всех в свой, только нам известный мир. А нас это не только сближало, но объединяло самой незримой изоляцией от окружающих... Хозяйка квартиры, очень славная женщина, старательно ухаживавшая за гостями, заботливо поинтересовалась: «Вам что-то надо, Александр Владимирович?» - «Нет, нет, - убрав “скобки” с лица и вернувшись из нашего мира в мир людей, улыбнулся ей гость, - благодарю, все отлично!» Хозяйка тоже улыбнулась в ответ. Так мир «кошачий» и мир человеческий на коротенькие минутки перемешались. Для всех - незаметно. Нам - на забаву.

В возникновении нашего кошачьего мира косвенно повинен С.Я. Маршак. Он сочинил стихи о двух котах, у которых были «восемь лапок, два хвоста...». А я придумала мотив и спела эти восемь строчек, сопроводив их соответствующей мимикой, спела в редакции завода № 45 весной 1946 г. от избытка молодости, жизненных сил, весеннего возбуждения, и еще от шалости, и немножко из кокетства. Своей ребячливой выходке не придала никакого значения, сразу же о ней и позабыла. Но для моего коллеги А.В. Соболева, как он вспоминал, это мое новоявление было потрясению подобно. Совершенно неожиданно для себя он обнаружил во мне нечто беспредельно родное его душе... А потом сделал еще одно открытие: при улыбке на моем лице обозначались выше уголков губ «скобочки», придававшие ему, по его утверждению, необыкновенное сходство с милейшей кошачьей мордочкой, в которую он поспешил влюбиться. Умышленно пропускаю недолгий период ухаживания. Он был не слишком гладким для Александра Владимировича, задел самолюбие тридцатилетнего зрелого мужчины, у которого за спиной значились военные испытания. В одно из свиданий он вручил мне открытку-«гармошечку» с изображением лисы, поглядывающей на виноград, и текстом басни И.А. Крылова. А так как оборотная сторона открытки была чистой, он написал на ней свою басню... Назвал ее... Вернее будет сказать, никак не назвал. Просто написал сверху: «Читай и разумей». Невежливо, но, вероятно, он был рассержен...

Лиса, конечно, рада отведать винограда.

А винограду ни к чему к лисе клониться самому.

Но, предположим, виноград пригнуться сам до долу рад, тут умная лисица, бесспорно, удивится, подумает, что плод сей плох...

Иль, может быть, иной подвох?..

И от излишества ума ни с чем останется кума.

Допускаю, что упрек был справедливым.

Что и как сталось потом, пусть объяснят не общепринятые слова «любовь», «нежность», «преданность», даже «приверженность», «долг», а некоторые стихи, адресованные мне.

...Летом я уезжала в свои Озёры отдыхать: отпуск оказался у нас в разные сроки. Дорога в Озёры состояла в те годы из трех транспортных отрезков: электричкой до Раменского, затем местный, рабочий поезд во главе с паровозом вез до Голутвина, а там предстояло еще два часа трястись в одном из разболтанных, скрипучих вагонов по одноколейной ветке длиной в 35 километров до Озёр...

Александр Владимирович проводил меня до Раменского.

Очень беспокоясь за твою дорогу, я покинул поезд, затаив тревогу.

Подошел к окошку - сердце заболело: маленькая кошка из окна смотрела.

Сколько рассказал мне этот взгляд печальный!

Ох ты, расставанье!

Ох ты, час прощальный!

Никогда такое не войдет в привычку...

Я, покинув поезд, сел на электричку.

Рельсы, да откосы, стуки, перестуки, и поют колеса песню о разлуке.

Песни этой скучной мне совсем не надо: мы ведь неразлучны, как любовь и радость.

Не стоит придираться к погрешностям стихотворения. Я не собираюсь ни это, ни другие стихи-наброски, результат мгновенной вспышки настроения, выдавать за шедевры. Эти стихи я получила в первом же письме своего супруга по прибытии к родителям. А с собой в Озёры увезла песню, мне и для меня. Стихи ее Александр Владимирович написал в размере стихов известной и широко распеваемой тогда песни. Она начиналась словами: «С той поры, как мы увиделись с тобой...»

Песня Александра Владимировича, с заимствованной мелодией, имела другие слова и предназначалась только мне.

Не могу я наглядеться на тебя, (это чужая строка) сердце млеет, мою котеньку любя.

Уезжает моя радость и краса в подмосковные пахучие леса.

И гуляя в зеленом предместье, ты меня не ищи, не зови, знай, с тобою повсюду мы вместе: нет разлуки в большой любви.

Надеюсь, вы уже отметили особенность обоих стихотворений: они — «кошке», они из заветного мира.

Послевоенные годы были очень трудными для всех, для нас в том числе. «Расщедрилась» и природа: на опустошенную, разоренную войной страну обрушилась засуха. Продуктов было мало, наши карточки на продовольствие обеспечивали скуднейшее питание. Многие, многие годы потом Александр Владимирович хранил мою записку, оставленную для него, как обычно, на самом видном месте - на столе. Она содержала несколько слов и рисунок: «Забежала домой, не нашла даже кусочка хлебушка». А рядом изобразила тощего, разнесчастного котенка, возле пустой миски проливающего слезы - они капали с его понурой мордочки. С моей стороны - полуправда-полушалость, я чуть-чуть подразнила Александра Владимировича, подурачилась, зная, как он любит нашу «кошку» и все с ней связанное.

У любого человека такое послание могло вызвать улыбку, не более. Не таков был мой супруг. Своим пылким воображением он дорисовал страшную, непереносимую картину - рыдающего от голода котенка - и так всерьез расстроился, что немедля, а дело было за полдень, ближе к вечеру помчался на рынок и купил за 85 рублей килограмм картошки. (Его зарплата равнялась 1440 рублям, моя - 900.) Расход не по карману, зато вечером мы пировали.

Не всегда, конечно, удавалось так легко спасаться от суровой действительности за стеной «кошачьего» укрытия.

Я уже писала о годах обострения фронтовых травм у Александра Владимировича, о последовавшем вскоре периоде в истории страны под такими «знаками зодиака», как «дело врачей», «космополитов» и пр., о том, что пятая графа - тавро, знак отвержения - наглухо закрыла перед журналистом Соболевым двери всех редакций. На довольно продолжительный срок. Его фронтовая пожизненная инвалидность была оценена в то время в 435 рублей - запланированная крайняя нищета. Волею сложившихся обстоятельств мне досталась роль главного кормильца обеих «кошек»: мой заработок - репортера Московского радио - составлял в разные месяцы 1600-2200 рублей. К неравенству доходов я относилась... вернее, никак не относилась. Не собираюсь расхваливать себя, просто тому были причины, о которых чуть ниже.