Чтение онлайн

Кузин быстро просмотрел листок и, не поверив своим глазам, стал вчитываться в текст так, будто ему дали стенограмму заседания Совета безопасности по вопросу организации антиконституционного переворота в России. Читаю — вижу — не верю, что читаю.

Ладно! Пусть вам же будет хуже. Совершенно понятно, что Скобелев заранее сговорился либо с Дружниковым, либо с Шацкой. Кто-то из них скурвился и пошел на сделку. Соответственно, он и второй — прикрытие для конформиста от журналистики. Ну что ж, не первый и не последний. Это тоже неплохая тема для статьи! Вот взять и честно все описать — так, как было. Как Скобелев их «развел». Интересно только, кто — Коля или Рита продались, кто из них заполнит опросный лист «правильно»? Сам Кузин, конечно, вариант выберет «неправильный». Поехали!

1. Реальными врагами Президента России и самой России являются... (Гусинский, Березовский, олигархи, окружение Президента, западные страны). «Ну, ребята, — подумал Кузин, — это вы подставились!» Он уверенно подчеркнул «окружение Президента».

2. Люди на улицах больше всего боятся... (террористов, бандитов, милиционеров). «Милиционеров» — почти сладострастно подчеркнул Кузин.

3. Правящая партия — партия... (номенклатуры, повторение КПСС, прогрессивно мыслящих патриотов России, карьеристов и прикремлевских бизнесменов). Тут Кузин задумался — подходил любой ответ, кроме, разумеется, «прогрессивно мыслящих». Нет, все-таки скорее «карьеристов...» Сделано. Кузин почувствовал некий прилив азарта, этакого куража — прямо в руки Скобелева через несколько минут он отдаст листок, на котором, «ничего не боясь, никого не страшась», выскажет всю правду-матку. Он вдруг понял, что в статье так в лоб, в открытую говорить побоялся бы. Нет, не за себя, за газету. Ладно, хотели — получите!

4. Третий срок Президента... (единственный способ сохранить политическую и экономическую стабильность в стране, начало тоталитарного периода в истории России, нарушение Конституции). Что уж стесняться?! То, что нарушение Конституции, и так ясно, подчеркиваем «начало тоталитарного периода...».

5. Курс на удвоение ВВП — это... (обычная пиар-акция, взвешенный расчет реальных возможностей, способ «подвесить» Правительство, маниловщина). Здесь Кузин призадумался. Прежде всего, какой косноязычный болван придумал формулировку «взвешенный расчет реальных возможностей»? Вот уж воистину из доклада Брежнева такому-то съезду КПСС! Пиар-акция? Нет, Президент — суперпиарщик, от Бога, и такую ошибку совершить не мог. Маниловщина? Вряд ли. На маниловщину способны мечтатели. Президент человек абсолютно земной. В этом и его сила, и его слабость. «Способ «подвесить» Правительство»? Об этом Кузин никогда не думал. А может, это «оговорка по Фрейду» Скобелева? Уж он-то знает, о чем говорит. Здорово! Так это его рук дело, а не Помощника по экономике, как все считали. Ладно, подыграем — подчеркиваем этот вариант.

Кузин улыбнулся сам себе и ехидно посмотрел на Скобелева. «Не ждешь ты этого, Хитрый Лис, Вечный Паша, Заслуженный Разводчик России. Ох, не ждешь. Уверен, что сдрейфим. Я — нет!»

Все трое журналистов одновременно отдали свои листки Скобелеву.

Наверное, сведущие люди были бы сильно удивлены, увидев именно этих четырех человек, выходящих из одной комнаты со счастливыми улыбками на лицах. Естественно было бы предположить, что одна из сторон не должна радостно улыбаться. Но в Кремле и невозможное — возможно!

Хорошо, что звонок Скобелева, раздавшийся через час, застал Кузина уже не за рулем. Иначе одной аварией в Москве в тот день стало бы больше. Скобелев был предельно лаконичен: «Игорь, в девятнадцать тебя ждет шеф. Просьба, успей купить галстук. Знаю, что не любишь, не носишь, надел один раз в жизни на собственную свадьбу, но теперь — ты госслужащий. Только что подписано распоряжение Главы Администрации о твоем назначении. До семи, то есть до встречи с Президентом, — информация разглашению не подлежит. Поздравляю!» И положил трубку. Обычно в таких случаях пишут, что в глазах героя потемнело, что он лишился дара речи, что мир для него рухнул. Может быть. Кузин просто понял, что он ничего в этой жизни не понимал никогда.

Ничего! Хотя уже почти четверть века делился своими, как ему казалось, умными мыслями с сотнями тысяч людей, большинство из которых ему верили. А он ничего не понимает! И не понимал. Бред! Этого не может быть. Просто не может! Кузин выругался про себя, а вслух произнес только одно слово: «Россия!» И покачал головой из стороны в сторону...

Завтрашние утренние газеты сообщили о назначении Кузина на должность Пресс-секретаря Президента, Дружникова — Главного редактора «Российской газеты», а Шацкой — Генерального директора РТР.

Глава Администрации улыбался:

— И что, все трое ответили абсолютно одинаково на все вопросы?

— Абсолютно! Без вариантов!

— Знаешь, Паша, конечно, теорию о том, что искусство политика не уничтожить противника, а сделать его союзником, я знал. Но чтобы так элементарно, так быстро и так эффективно...

Скобелев тоже улыбнулся:

— Брось, Сережа! Это все элементарно. Помнишь у Пушкина: «Я — психолог. О, вот наука!»

— Но это, кажется, говорит Мефистофель? — съехидничал Глава Администрации.

— Пушкин, Сережа, Пушкин. А чьими устами — это не важно!

И они рассмеялись.

Начиналась предвыборная кампания. Впереди еще было очень много работы. У всех...

Шел третий тур. Он, как всегда, опоздал. Уже десятый соискатель актерского счастья что-то там изображал. В принципе, он мог бы и не приходить вовсе. Коллеги давно привыкли, что он всегда писал «нет». Вернее, не так. «Нет» он писал тогда, когда подавляющее большинство писало «да». Не назло, не из принципа. Просто они писали «да», когда видели перед собой одаренного абитуриента, а он — когда полную бездарность и обязательно к тому же наглую. Как-то давно у него состоялся неприятный, но достаточно откровенный разговор с председателем комиссии. Бугров, будучи завкафедрой актерского мастерства, лет уже пятнадцать возглавлял этот «совет жрецов». Сам Маймин на первые два тура не ходил, поскольку там его присутствие было необязательным. А вот третий — решающий — по традиции должны были посещать все профессора Училища. Так вот, как-то Бугров после очередного несовпадения всеобщего «да» с его «нет» оставил Маймина и спросил: «Что за фронда? Почему надо так явно подчеркивать свое пренебрежение мнением коллег, свою особую позицию?» Маймин, уставший и злой, вопреки своему правилу никогда и никому ни в чем не отчитываться, сорвался и изложил свою теорию актерской профессии. Бугров слушал его, не перебивая, минут пятнадцать, а потом заключил: «Вы сумасшедший. И садист». Встал и покинул свой кабинет. Маймин посидел еще несколько минут и пошел дышать тополиным пухом раскаленной Москвы.

Теория, собственно, была столь же простая, сколь оригинальная. Из каждого выпуска в двадцать пять — тридцать человек только один-два студента становились известными актерами. (Был, правда, уникальный случай, когда сразу пятеро выпускников одного курса «вышли в звезды».) Что это означало в реальной жизни? А то, что все, кто не пробился, влачили потом жалкое существование. Жалкое во всех смыслах. Окружающие жалели их, неудачников, несостоявшихся актеров и актрис. Они — жалели себя, свой неоцененный талант, своих жен, которым они не могли подарить цветы без повода. Просто из-за отсутствия денег. Опять себя — поскольку иногда даже напиться было не на что. А женщинам приходилось и того хуже — они мечтали о корзинах цветов, выносимых на сцену после каждого спектакля, а в реальности вынуждены были решать проблему лишней пары колготок. Да не в деньгах дело! С момента получения студенческого билета, пройдя жесточайший отбор на вступительных турах, молодые дарования считали себя избранными, уже оцененными, признанными талантами. И это естественно, ведь их идолы — известнейшие артисты, кумиры народа — признали их, приняли в свой круг, стали делиться своими умениями, навыками актерского ремесла. Да и роли в дипломных спектаклях всем студентам уже с третьего курса были обеспечены. А потом... Не говоря о тех, кому совсем не повезло, кого не взял ни один из театров, пусть даже провинциальных, все остальные сталкивались с его жестокой правдой жизни. Их брали в труппу, давали роль «кушать подано», и, как правило, через пару лет главный режиссер театра имени-то молодого артиста вспомнить не мог... По-настоящему одаренные ребята скатывались в бездну... Нет, конечно, кто-то находил себя, меняя профессию. Но ради чего тогда были все эти потраченные годы?! Обманутые ожидания? Если человек талантлив — он талантлив во всем. Так? Ну тогда зачем пускать в эту страшную профессию талантливых людей? В этом месте Бугров аж подпрыгнул: «А вы? А ваши коллеги?» Для Маймина это был не аргумент. Он мог бы подробно и мотивированно возразить, но отделался выражением, которое в последнее время с успехом заменило традиционное «сам дурак»: «Исключение из правила есть подтверждение правила». И спокойно продолжил в том духе, что наглые бездарности в условиях современного режиссерского театра и телесериалов имеют гораздо больше шансов выбиться в звезды, чем люди думающие и умеющие страдать душой, а не «мордой лица».

В репетиционный зал вошла очередная абитуриентка. Маймин быстро взглянул на нее, сфотографировал, закрыл глаза и погрузился в свои мысли. Он всегда так поступал. Внешность запоминал, потом пускал в себя только голос. Хороший актер играет не лицом, а интонацией. В этом он был убежден, этому учил своих студентов. Учил хорошо. Все, кто вышел из его мастерской (а он отбирал далеко не всех с потока, обычно не больше пяти-семи человек), все устраивались хорошо. Кто-то даже становился актером, но уж работа на радио, а иногда на несколько лет и диктором на телевидении, — это гарантированно. Вспомнился Гриша Куц. Тщедушный парнишка из Подмосковья, дистрофичный и «антиспортивный», который с огромным трудом получил зачет по фехтованию, входившему в «обязательный набор» предметов Училища, сегодня был самым известным комментатором боксерских соревнований, востребованным и хорошо зарабатывающим. Каждый год на День рождения Маймин получал от него букет цветов.

И заслуженно, между прочим. В боксе Гришка, конечно, стал разбираться без его помощи (женился на сестре боксера... Во, судьба!), а вот играть голосом, передавать эмоции, особенно тогда, когда на самом деле их нет... Это он — Маймин!

Иногда, ближе к середине просмотра (а для него, скорее, прослушивания, как в консерватории), Маймин еще раз взглядывал на абитуриента. Для того, чтобы окончательно поставить на нем крест. Ужимки, неестественные дурацкие позы, размахивание руками — обязательный внешний антураж эмоционального голоса бездарности. А поставив крест, можно было и одобрительно улыбнуться. И написать «да». Разумеется, не лишив себя удовольствия понаблюдать за реакцией членов комиссии. Да, зря он так рано сегодня пришел. Все равно, его голос ничего не решал... Маймин пересчитал коллег: шестнадцать. С ним — семнадцать. Подумал, для кого-то из этих волнующихся юнцов это будет «Семнадцать мгновений актерской весны»... Тьфу, пошлятина! Значит, результаты голосования в итоге будут выглядеть примерно так: четырнадцать — три. Он никогда не оказывался в одиночестве. Ни с «да», ни с «нет». Всегда кто-то, исходя из своего видения, своих вкусов, тоже не разделял мнения большинства. Но эти люди менялись. А он — Маймин — неизменно принадлежал к меньшинству. Это и раздражало остальных! Раз даже ему кто-то злобно бросил, когда он проголосовал против дочки одного банкира, действительно, как ни парадоксально, талантливой девчонки: «Диссидент вы наш!» Маймин тогда огрызнулся: «В исполнении Гафта — звучит достовернее. Переигрываете!»