Чтение онлайн

После возвращения фельдфебель, как правило, бывает немногословен. И о настроениях в долине он высказывается скупо: все только то и делают, что ждут. Ждут, когда здесь появятся войска противника, к которому, впрочем, нет особой ненависти. Ждут, когда армию распустят по домам (стали просачиваться и такие слухи). Непонятно лишь, кто сделает это раньше — англо-американцы или немцы. Ждут, когда все — в том числе и немцы с англо-американцами — закончатся, и изредка выспрашивают об этом самого Барбагелату, который в их сознании представляет военное командование и чины не ниже генеральского.

Косные люди.

Деревенщина, что с них возьмешь? Впрочем, один неглупый человек в К. все же имеется. Некто Тавиани, молодой парень, исполняющий функции начальника полиции, Барбагелата отзывается о нем в превосходных степенях. Из-за астмы он в свое время был освобожден от призыва в действующую армию, что можно считать благом для крошечного городишки: не далее как в прошлом году Тавиани обезвредил двух диверсантов, и случаев краж на подведомственной ему территории почти не случалось. Что уж говорить о более серьезных преступлениях!.. Правда, в тот единственный раз, когда за фельдфебелем увязался Селеста, произошла небольшая стычка между альпийским стрелком и молодым полицейским. Хотя и пресеченная вовремя, она оставила в душе Барбагелаты неприятный осадок. О чем тот не преминул сообщить лейтенанту. А заодно передал последние слова, сказанные Тавиани: «Держись подальше от К., сукин сын!»

«Сукин сын», конечно же, относится к Селесте.

— Вы бы поговорили с ним, лейтенант.

— С Селестой? — удивился Нанни.

— С полицейским. А заодно узнали бы, когда Селеста успел нагадить в долине. И что такого он совершил.

— Что же ты не поговорил? Ты ведь умеешь располагать к себе людей, Барбагелата.

— Я пытался, но мне этот Тавиани не сказал ничего. Вы — старше по званию и ближе к Тавиани по возрасту. Может быть, у вас получится.

— Мне кажется, ты придаешь излишнее значение пустякам.

— Не думаю. Тавиани — не тот парень, что будет поднимать шум из-за пустяков. Паршивая овца все стадо портит, и мне бы не хотелось, чтобы из-за одного прохиндея нас всех считали врагами.

— Мы не враги, — Нанни и не заметил, как начал злиться. — Враги — по другую сторону фронта. А мы — такие же итальянцы, как и все эти дровосеки. Мы их защищаем…

Барбагелата саркастически улыбнулся, и это вызвало у лейтенанта новый приступ злости:

— Мы их защищаем, да!

— Но кое-кто успевает при этом обстряпывать свои грязные делишки.

— Если этому твоему Тавиани что-то не нравится, он может написать рапорт. Пусть приезжают люди из его ведомства. Приезжают и разбираются. А пока это больше похоже на сведение личных счетов.

— Тавиани — не тот парень, чтобы сводить личные счеты. Да еще в такое время…

— Что же ты заладил — Тавиани, Тавиани…

— Просто хочу, чтобы вы разобрались в ситуации.

— А ты не думаешь, что два молодых человека просто поссорились из-за девушки? Война не отменяет человеческих чувств.

— Сомнительно, — Барбагелата как будто призван расшатывать нервную систему Нанни. — Ваш любимчик отлучается вовсе не в К. Разве не так?

Вот они и подошли к самому главному. Фельдфебель дал ясно понять, что причина зависимости лейтенанта от рядового ему известна. И он в курсе передвижений Селесты — если не всех, то некоторых. И почему ему было не принять наскоро сочиненную, утешительную версию Нанни: конфликт из-за девушки? Ничего сверхъестественного или невозможного в этом нет: Селеста красив той порочной красотой, которая всегда привлекает нестойкие женские сердца. Женщина, скорее, влюбится в обаятельного проходимца, чем будет сохнуть по пресному и скучному человеку с принципами. При всем своем презрении к женщинам Селеста умеет неподражаемо волочиться за ними. Какие небылицы он рассказывает им о себе, одному богу известно, но большинство писем, которые Барбагелата приносит из почтового отделения городишки, адресовано именно Селесте. Иногда Селеста читает их вслух, снабжая самыми нелестными комментариями, — под неумолчный гогот молодых здоровых мужчин. Лейтенанта он при этом почти не стесняется, как будто Нанни — пустое место. Единственный человек, который еще может как-то окоротить негодяя, — фельдфебель. При нем Селеста старается помалкивать и держать язык за зубами. В такие минуты Нанни даже завидует Барбагелате. И презирает себя. Вот и во время того разговора с Барбагелатой он презирал себя, зная, что не сделает ровным счетом ничего в ущерб поставщику морфия. Он не станет общаться с полицейским, разве что тот поднимется сюда с какой-нибудь официальной бумажкой. Но вряд ли у Тавиани есть эта бумажка.

— Кажется, ты был прав, Барбагелата, — бросил Нанни, желая только одного: покончить с неприятным разговором. — Праздная жизнь развращает. Ты совсем позабыл о субординации. Я пока еще твой командир.

— Это вы позабыли о субординации, лейтенант. Крепко сидите у него на крючке, так?

Упомянув подметного рыболова Селесту, фельдфебель попал в самую точку. Ткнул палкой в больное плечо Нанни.

— Я не собираюсь обсуждать это с тобой.

— Я бы тоже не хотел обсуждать это с вами. Но хотел бы обсудить это с тем парнем, что был со мной в Тунисе. С ним мы вместе ходили под пулями, хлебали из одного котелка и о многих вещах думали одинаково.

Вот во что метит Барбагелата: в их общее военное прошлое. С высоты этих гор оно кажется Нанни почти безупречным. И сам он был безупречен, а фельдфебель таким остался.

— О каких же вещах мы думали одинаково?

— О самых главных. Но теперь вы не на моей стороне, лейтенант. Мне жаль. Я не хотел доводить до крайности. Думал, вы опомнитесь и сами во всем разберетесь. Думал, что снова увижу своего командира таким, каким привык видеть. Справедливым, храбрым…

— Разве у тебя был хоть один повод заподозрить меня в трусости?

— Иногда храбрость нужна не только в столкновении с врагом. Тип, которому вы покровительствуете, — откровенный подонок. И пытается сделать таких же подонков из всех остальных.

— Наверное, тебе известно больше, чем мне…

— Достаточно просто раскрыть глаза, чтобы это увидеть. А вы не хотите, лейтенант. Или уже не можете этого сделать?

— Я выслушиваю весь этот вздор только из уважения к тебе. Но не стоит заходить слишком далеко.

— Именно это я и собираюсь сделать, лейтенант.

— Вот как?

— Если я не получу ответа от вас, придется обратиться к кому-нибудь… повыше званием, — в голосе Барбагелаты не слышалось никакой угрозы, только грусть.

— Хорошо, — вынужден был сдаться Нанни. — Я поговорю с полицейским. И с Селестой тоже.

— Надеюсь. Такому человеку не место среди альпийских стрелков.

— Я разберусь. Обещаю тебе.

Обещание Нанни — пустой звук. Он должен был встретиться с Тавиани, но до сих пор не сделал этого. Его разговоры с Селестой вертятся вокруг морфия, добывать его становится все труднее, очевидно, Нанни придется в очередной раз раскошелиться. Селеста проявляет удивительную осведомленность о жизни Нанни Марина: не той, походной, которую он ведет сейчас. Не армейской. Совсем другой — она связана с прошлым Нанни. С его семьей, умершими родителями, — они оставили лейтенанту целое состояние. Чертов Селеста откуда-то знает то, чего не знает никто, кроме фельдфебеля: Нанни Марин родом вовсе не из Италии, а из ее колонии на Африканском Роге — Итальянской Эритреи. Отец, занимавший высокие посты в колониальной администрации, прожил в Асмэре [26] едва ли не всю жизнь и лишь в самом конце ее, выйдя в отставку, засобирался на историческую родину. И хотя уже было куплено поместье неподалеку от приморской Каттолики, отъезд все откладывался — не в последнюю очередь из-за начала боевых действий в Африке. Хорошо еще, что он успел перевести капиталы в метрополию до того, как Эритрею заняли британцы. Отец умер от инфаркта в уже оккупированной Асмэре, следом за ним тихо скончалась и мать. Нанни, воюющий в Северной Африке, узнал об этом лишь спустя несколько месяцев. Как и то, что остался единственным представителем когда-то могущественного рода. Хорошо обеспеченным представителем, что нисколько не скрашивает горечь потери. Лишь Виктория вносит в его жизнь смысл; Селеста пронюхал и о ней и даже попытался выудить кое-какие подробности в полудружеской беседе. Беседа произошла еще до того, как Барбагелата посоветовал лейтенанту Марину держаться подальше от негодяя.

Нанни понимает это и сам, но все равно не может отойти от Селесты; он увязает в сугробах белого кристаллического порошка, которыми демон-Даниэль окружил себя. А его расспросы о Виктории сеют в душе Нанни смутную тревогу, хотя Селеста не позволяет себе никаких сальных замечаний, напротив, говорит о жене лейтенанта с подчеркнутым уважением. Не хотел бы его доблестный командир, чтобы Виктория перебралась поближе к нему? — Селеста в состоянии все это организовать. Предложение было заманчивым, и, исходи оно от кого-нибудь другого, Нанни, возможно, и принял бы его. Пусть и не без колебаний: в его стране идет война, половина территории занята противником, и свобода передвижения в таких условиях — непозволительная роскошь. Тем более что Виктория не одна, а с маленьким ребенком, подвергать их лишней опасности — безумие. С другой стороны… Тоска по жене и сыну делает Нанни слабым, беспокойство о них едва ли не лишает разума. Если бы ее окружала родня, близкие люди, способные защитить в минуту опасности, дать мудрый совет, уберечь от неправильного шага!.. Но Виктория — такое же перекати-поле, как и он сам. И Италия для нее — такая же чужая, как и для него. Но он — мужчина, а она — женщина, одинокая маленькая женщина на большой войне. Нанни знает ее с детства, она — дочь старого друга его отца, крупного инженера-строителя, погибшего в автокатастрофе незадолго до войны. Тогда она была совсем юной, только-только начинавшей расцветать девушкой. Семья Нанни взяла ее под свое крыло, а его детская привязанность самым удивительным образом обернулась любовью, в которой счастливо соединились нежность и страсть. Чувство это, к щенячьему восторгу Нанни, оказалось взаимным, что тоже было чудом. Нанни — ничем не примечательный молодой человек, а Виктория — самая настоящая красавица, по которой вздыхала добрая половина молодых людей Асмэры. Они поженились еще до войны, они строили грандиозные и легко выполнимые планы: увидеть, наконец, Италию, увидеть Европу и, конечно же, Париж. А еще Виктория мечтает о большом круизном пароходе. Конечно, неплохо бы отправиться на нем в Америку, но ведь с Америкой у нас сейчас не очень хорошие отношения, милый? Она слабо разбирается в текущем международном положении, да и Нанни в нем не особенный дока. Его обыкновенность и даже приземленность распространяется не только на внешний вид. Нанни ни в чем особенно не преуспел, он не захотел получить фундаментальное образование в метрополии, ему и в Эритрее жилось неплохо. К тому же уехать из Асмэры означало бы расстаться на неопределенное время с Викторией. Нет, он не сидел, сложа руки и бездумно прожигая отцовское состояние: пару лет Нанни проработал клерком в дорожно-строительной компании, он умеет вести деловую переписку, немного разбирается в проектировании и составлении смет и… Это, пожалуй, все. Отец был не слишком доволен карьерой сына, но не терял надежды, что тот образумится, выберет для себя что-нибудь более серьезное. Юриспруденцию, к примеру. Или дипломатию, у отца Нанни неплохие связи в Ministero degli Affari Esteri [27] . Но Нанни не привлекает ни юриспруденция, ни дипломатия, он лишен амбиций, все, что он хочет, — быть счастливым. Играть в теннис по субботам, выходить в море на маленькой яхте… он мог бы стать моряком, вот что! Нанни — крепкий, сильный и выносливый, из него получился бы неплохой морской офицер. Единственное «но» — морские офицеры подолгу отсутствуют на берегу. Их жизнь состоит из походов, а вовсе не из любви. Стань он морским офицером — и длительных разлук с Викторией не избежишь.