Чтение онлайн

Черт.

Я даже не знаю, как влез во все это. Мне стоило лучше соображать. Я не знаю, что за чертовщина на меня нашла и заставила решить, что взять на себя ответственность за что-то, не имеющее ко мне отношения, хорошая идея. И теперь я понятия не имею, как из этого выбраться.

Некоторым образом я рад, что вернулся в школу. Дома просто кошмар. У Роуз очередное расставание со Скорпиусом; думаю, поэтому она проводила большую часть дня, запершись в своей комнате и дуясь там. Лэндону я не слишком нравлюсь, поэтому я не мог на него отвлекаться. Папа только и делал, что покрикивал на меня и делал ворчливые комментарии себе под нос так, что было понятно, что он хочет, чтобы я их слышал. А мама просто сводила меня с ума, чересчур стараясь поддержать.

Но то, что отец ворчал на меня, заставило меня задуматься, что теперь по-настоящему будет. Я начал понимать, что это вовсе не будет легко, и что у меня не такой уж богатый выбор профессий, и что я понятия не имею, как растить ребенка. Но я не знаю, что теперь делать. Я не могу просто бросить Марию, не после того, как я сказал, что помогу ей. Я ей нужен, ей больше не к кому обратиться.

Она еще не сказала своим родителям о ребенке, и она клянется всем на свете, что и не сделает этого. Думаю, она решила сказать им, когда ребенок уже появится, и они не заметят ее огромного живота и ничего не заподозрят. А он уже растет, медленно, но верно. Она хорошо справляется с тем, что скрывает его, и я не думаю, что кто-нибудь уже заметил, но это только вопрос времени. В конце концов, наступит момент, когда она уже не сможет этого скрывать, и никакие мешковатые свитеры ей в этом не помогут.

Она сказала, что ходила в клинику к маггловскому доктору, когда была дома, и этот парень сказал, что ребенок родится в середине июня, что означает, что он появится еще до того, как мы закончим школу. Это должно быть ужасно – у нас будет ребенок на неделе, когда мы будем сдавать ПАУК – можете себе такое представить? Она ходила к этому доктору, чтобы ее родители не узнали, но я не знаю, что она планирует делать теперь. Ей нужно сходить к медсестре, но она сказала, что слишком боится, что всем все станет известно. Если узнают учителя, то лишь вопрос времени, когда узнают ученики.

И я не уверен, что мы к этому готовы.

Мама сказала, что мы можем проконтролировать ущерб, если выпустим сообщение обо всей этой истории, прежде чем об этом просто пронюхает пресса, но я не мог ей этого позволить, раз Мария даже не сказала своим родителям. Хотя у меня ощущение, что они в любом случае узнают из газет, как бы это ни случилось, раз уж она отказывается им все рассказывать и все такое. Но я не готов к тому, чтобы мир это узнал. Я не могу сказать это маме, потому что она с ума сойдет, и, думаю, это станет еще большим кошмаром, чем, как я думаю, она втайне считает, уже случился. По крайней мере, она думает, что я с этим справляюсь. У нее будет инфаркт, если она узнает, что я сам боюсь до усрачки и с ума из-за этого схожу.

Я просто хотел бы сказать хоть кому-нибудь правду, понимаете? Хоть одному человеку – все лучше, чем хранить это в себе. Я чувствую, что схожу с ума. Я не только должен молчать обо всем этом, я даже не могу никому сказать, что это не мой ребенок: ни Лили, ни даже Аманде.

И Аманда начала себя холодно со мной вести. Она не совсем меня от себя прогнала, но определенно она ведет себя странно и отчужденно. Она ни разу не написала мне на каникулах, и с тех пор, как мы в школе, она странно держится. Я знаю, это все из-за Марии и этой истории с ребенком, но я не знаю точно почему. Я имею в виду, я не виню ее, что она считает меня идиотом, но она ведь должна быть моим лучшим другом, верно? Я не знаю, я всегда думал, она единственная, кто никогда в итоге не окажется сволочью.

Мы стоим в подземельях после завтрака, ждем, пока профессор Монтагю спустится и впустит нас в кабинет. Здесь внизу еще немного людей, так что небольшой выбор, с кем можно поболтать. И она меня не игнорирует, она просто обращает мало внимания, когда я пытаюсь с ней заговорить. Вместо этого она уставилась в учебник зелий, как будто перепроверяет что-то в последнюю минуту, вот только я знаю, что это не так, потому что у нас нет экзамена или чего-то вроде, так что ей незачем учить.

– Если снега будет совсем много, и они отменят матч Гриффиндора и Рейвенкло, как ты думаешь, они перенесут его на конец месяца, пусть даже у Рейвенкло уже запланирован другой матч?

Она пожимает плечом:

– Не знаю, – отвечает она без энтузиазма. – Может быть.

«Может быть». Даже не сказала «наверное, да» или «наверное, нет». Потрясающе.

– Ну, будет хреново, если придется перенести надолго, верно? – продолжаю стараться я. – Я имею в виду, команда уже в форме сейчас.

– Ага.

И тут я сдаюсь. В этом нет никакого смысла. Она явно не в настроении разговаривать, по крайней мере, не со мной. Но это уже не имеет значения, потому что спустя секунд пять на лестнице раздается довольно громкий стук двух пар каблуков. Это Лили и Лидия, и их туфли слишком, слишком непрактичны для каменных лестниц. Эван Скотт подходит и пытается взять Лили за руку, когда она проходит мимо, но она вырывается и идет прямо туда, где стоим мы.

– Доброе утро, кузен! – радостно говорит она, быстро целуя меня в щеку, а потом протягивая руку, чтобы стереть пятно от помады. Она оборачивается на Аманду, которая смотрит на нее так, будто у той шесть голов. – Привет, Аманда!

– Иди к черту, Лили.

Лили усмехается, и очевидно она чересчур развлечена таким ответом:

– Психуешь этим утром, а?

– Нет, – отвечает Аманда, не выжидая и секунды, – это моя нормальная реакция, когда я встречаю жалких шлюх.

Несколько человек присвистывает, а кто-то хихикает (хотя я понятия не имею кто). Лили, к ее чести, сохраняет совершенно невозмутимое выражение лица и лишь просто продолжает усмехаться. Она ждет около секунды, а потом улыбается еще шире:

– Извини, Аманда, я забыла, как тяжело тебе приходится. Последняя девственница нашего курса и все такое… Боже, даже моя маленькая кузина – шлюха в сравнении с тобой. У нее больше опыта, чем у тебя, а ведь ей тринадцать – теперь смотрят все, и раздается еще больше хихиканий. – Ты ведь понимаешь, насколько ты жалка, верно, милая? Ты, не я.

Аманда не отвечает сразу. Она просто смотрит на Лили тяжелым взглядом, и ее щеки немного розовеют. Наконец она собирается с мыслями и находит ответ:

– А ты понимаешь, что единственное, что в тебе нравится людям, это твоя фамилия, а?

– Нормально, Аманда, я привыкла, что люди мне завидуют.

Аманда издала что-то среднее между коротким смешком и фырканьем:

– Ты спятила. Если бы я кому и завидовала, то кому-нибудь хоть с капелькой мозгов и намеком на глубину. Уж точно не пустой, хвастливой, лживой, тщеславной суке.

– Ого, – покачала головой Лили, но стандартная усмешка с ее губ не сошла. – Не надо быть такой гадкой, я пыталась быть дружелюбной. Мама говорит, я должна больше заниматься благотворительностью.

Ну, теперь вам любопытно, почему я просто тут стою и совершенно ничего не делаю, но на это есть хороший ответ – я их обеих ужасно боюсь. И вместе, и по отдельности. Что еще хуже, они обе ждут, что я встану на их сторону и начну заступаться за одну из них против другой, а я к этому не готов. Ни для кого из них. Честно, они обе до ужаса жуткие, и мне не достает смелости пойти против любой из них, даже чтобы пойти заступиться за другую.

Аманда так смотрит на Лили, что, если бы взгляды могли убивать, моя кузина уже лежала бы мертвой на полу, но Лили лишь смеется, словно ничего особенного не случилось и перебрасывает волосы за плечо. Она снова оборачивается ко мне и обращается так, будто по какой-то причине старается, чтобы ее все услышали: