В поисках себя. История человека, обошедшего Землю пешком
Шрифт:
— Однажды я удрал из дома. Это случилось девять лет тому назад, почти десять. А теперь что? Кто я? А остальные? Они кто?
Моя луна внимательно смотрит на меня. Я делаю еще глоток вина и слушаю ее ответ.
— Это я взяла тебя за шиворот и дала тебе пинок под зад, чтобы ты шел. Я привела тебя на край света, где нет ни души кругом. Так что ты, как и все, кто был до тебя, проделал тот же самый путь, у которого есть свое начало и свой конец. Ты больше никогда не встретишься с тем, кем был раньше. Все твои следы уже стерты с лица земли. И я твой единственный свидетель.
— Не важно! — отвечаю я. — Если я не прав, то готов съесть собственную коляску! Я вовсе не один на белом свете. У меня есть ты, моя луна, и есть Люси, моя любимая женщина — та самая, что задолго до меня совершила свое путешествие вокруг света. Это она мне сказала: «Ступай! Давай проверим, действительно ли мы так сильно любим друг друга!» И благословенны будут все одинокие странники — такие, как ты и я… Ну надо же, до чего вкусное это вино!
Наутро у меня опять трещит голова, а при свете дня становится очевидно, что я опять не совершил ничего сверхъестественного. Этот австралийский Аутбэк, самое большое из всех малонаселенных мест на планете, знавал лишь настоящих героев — от аборигенов до английских первопроходцев. Некая форма равенства установилась между местными жителями и пришельцами, но с каждым эта земля обходилась по-своему. Эта земля принимает только сильных духом людей. Если ты не такой, то сматывайся побыстрее. Тебя предупреждали! Плаксам здесь не место, никто не придет на помощь, ветер унесет прочь их жалкие стоны. Но если ты меряешь планету шагами, пересекаешь границы, проходишь страны и претендуешь на звание искателя приключений, героя, тогда тем более — дерзай! Добравшись до самого конца, ты обретешь свою нирвану!
28 ноября 2009 года. Интересно, в нирване тоже так жарко? Здесь есть хоть какие-нибудь понятия о температуре? Ртутный столбик поднимается до сорока пяти градусов. Я полностью закутываюсь, чтобы драгоценная влага не испарялась с поверхности тела, и весь день подгоняю сам себя, чтобы пройти как минимум тридцать километров. Приближается сезон дождей, и к середине дня надо мной в прозрачном небе вдруг начинают собираться крошечные облачка. Внезапно откуда-то натягивает кучево-дождевые облака огромных размеров, они неумолимо сгущаются, и к вечеру того же дня наконец высвобождают с силой, сравнимой разве что с ядерным взрывом, мощную силу проливного дождя. Невыносимая жара и физические страдания погрузили меня в транс. В этой жаркой пустыне я полностью утратил ощущение времени. Чувствую, что душа моя бесконечно устала. Но если я позволю себе закрыться в этой раковине, то мое путешествие станет абсолютным бредом и самокопанием… Чего уж… К тому же я в каких-то двух шагах от того, чтобы свихнуться. А может, все-таки в двух шагах от безупречного здоровья и совершенства? Мои глаза уже не видят ничего, кроме бесконечного асфальтового полотна, которое теряется за линией горизонта, и грязных луж с торчащим из них пожелтевшим кустарником. Отныне мой слух различает только монотонное дыхание ветра, а кожа воспринимает только обжигающий жар. В этом застывшем времени, в этом глубочайшем одиночестве я провожу недели и месяцы, не получая никаких вестей о том, что творится в мире — в «настоящей» жизни. Может быть, планету уже настиг чудовищный катаклизм и все разрушил, а я ничего не знаю об этом. Прокручиваю эту мысль в голове каждый день, туда-сюда…
Утром 2 декабря я встречаю странного типа, итальянца-велосипедиста. Облокотившись на руль, Армандо объясняет мне, что проехал уже более восьмисот тысяч километров, а мечтает накатать миллион. И чтобы добрать недостающие километры, отправился вокруг Австралии. Он крутит педали и абсолютно счастлив. Я вдруг отчетливо понимаю, как он заворожен, загипнотизирован мерным вращением своих колес и движением цепи, как неутомимо крутит он педали, ничего не видя и не слыша кругом, думая только о своей заветной цели: о миллионе километров. Не так давно я встретил молодую пару из Квебека, автомобилистов-путешественников на минивэне, дотошно следующих всем инструкциям своего туристического справочника. Один читает, другой рулит… километр за километром. Как и Армандо, они находят в этом счастье, исполнение своих желаний. А я не знаю, как к этому относиться… Останется ли что-то неизведанное, непознанное для нас, влюбленных в авантюры, пропитанных духом приключений? Все кругом давно исследовано. В поисках чего-то нового, непознанного есть от чего сойти с ума!
Занятый такими мыслями, добираюсь до Маунт-Айзы, первого крупного населенного пункта на западе Квинсленда. Это происходит утром 1 декабря. Странно видеть бесконечные терриконы [129] , возвышающиеся на унылых равнинах. Маунт-Айза — это небольшой, но густонаселенный по австралийским меркам шахтерский городишко: здесь двадцать три тысячи жителей. Некрасивый, исключительно функциональный, застроенный полуразвалившимися спортивными площадками, которые создавали в надежде привлечь новые — хоть какие-нибудь — рабочие руки. А все остальное — заброшенные котлованы, результат завершенных горных работ. Задерживаться тут у меня и в мыслях нет: я очень спешу, чтобы поскорее добраться до противоположного побережья. Сейчас девятьсот километров отделяют меня от Таунсвилля и коралловых рифов, это около месяца путешествия в одиночестве. Еще целого месяца.
129
Отвалы пустой породы на поверхности земли. Прим. ред.
Покидая город, я опять попадаю в холмистые районы и любуюсь тем, как грациозно парит над верхушками деревьев орел. Но внезапно он складывает крылья и пикирует прямо на меня. В последнее мгновение птица вновь набирает высоту и продолжает свой полет. Он еще дважды пытается напасть на меня, но я даже не берусь выяснять, что им движет. Может быть, я ступил на его законные территории, или он решил, что я претендую на его добычу. А может, ему просто не понравилась моя улыбка… Какая величественная красота в каждом его движении! Между тем мы, люди, в попытках достичь подобного совершенства причиняем окружающему нас миру столько вреда! Эта птица обладает такой силой и владеет таким мастерством, которого никогда не достичь человеку с его изобретениями. Понимая бесплодность своих усилий, мы принимаемся имитировать это величие. Помните, когда-то наши предки напяливали на себя перья как знак обладания «высшей силой», придавая себе облик великих и всемогущих. А ведь другие животные нас, к слову, не копируют. Мы, слишком занятые тем, чтобы разрушить заведенный на земле порядок вещей, не демонстрируем ничего такого, чему захотелось бы подражать…
В этих экстремальных условиях даже самые трудные мгновения могут показаться радостями жизни. Воздух уже прогрелся до сорока пяти градусов, и кажется, что моя прежняя жизнь, закончившаяся в момент старта этого марша по миру, сейчас окончательно догорает в австралийском пекле, словно раскаленное пламя дотла выжигает во мне все лишнее и напускное. Какой-то фермер вдруг останавливается и окликает меня: «Ты что, чокнутый? Зачем шагаешь по такой жаре? Что с тобой? Сдохнуть тут собрался?» Но именно во имя жизни я продолжаю свой путь. Надо заметить, в пустыне австралийцы следуют тем же традициям, что иранцы — предлагают тебе ледяную воду. Верх неразумности! Такой напиток заставит желудок работать как каторжный, чтобы уменьшить разницу температур, и это катастрофически портит пищеварение. Вот туарегам [130] известен правильный способ — они пьют горячий чай. Можно веками жить на какой-то земле и не иметь с ней ничего общего — как в случае с австралийцами, которые ничего не понимают в пустыне. Они занимают ее территорию, пытаются ее разрабатывать, и все. Они ей не принадлежат, так же как она не принадлежит им… Тем не менее я благодарю их за заботу и просто выжидаю, пока под солнечными лучами драгоценная вода прогреется до подходящей температуры. Здесь я выпиваю от восьми до двенадцати литров в день. Вода в этих краях дороже золота. Как-то в один из вечеров, отхлебнув немного воды, я вдруг вспоминаю снег — так скучаю по нему! Скучаю по той изумрудной летом и белоснежной зимой земле, на которой родился. А ведь я совсем не знаю Канады, я никогда не путешествовал по ней. Живя на этой земле, я никогда не осматривался. И теперь мне кажется, что я уже больше никогда не посмотрю на нее прежними глазами…
130
Еще одна берберская народность на африканском материке.
В пути не встречаю ни единой живой души. Куда ни глянь — кругом только земля, пожелтевшая трава, заросли кустарника. Здесь действительно ничего нет, и тем не менее эти территории обнесены колючей проволокой, закрыты калитками, опечатаны, повсюду висят массивные замки. В так называемых развитых странах охраняются не только материальные блага, но и само по себе понятие «собственность»! Я прохожу многие и многие километры, даже не находя места, где можно было бы приткнуться с палаткой, так что в конце концов приходится решиться на преступный шаг, чтобы воспользоваться своим святым правом на сон… Всем наплевать на это — хотя речь идет о базовой потребности организма! — всем без исключения наплевать, если речь идет о капиталистическом государстве. Здесь просто не существует такого общечеловеческого права, зато есть другое: если хочешь спать — плати! А если у тебя нет ни гроша за душой, спать тебе воспрещается! По правде сказать, все это кажется мне неслыханным насилием над личностью…
Неожиданно натыкаюсь на группку местных, и они наперебой начинают советовать мне заглянуть в здешние пабы. Мол, один бар — место историческое, другой — еще какой-нибудь… Но никто не приглашает к себе, а в моем кошельке не хватит средств даже на кружку пива. К моему путешествию они совершенно безучастны.
— Чем ты занимаешься, чудак ты эдакий?
— Иду пешком вокруг земного шара.
— Хм… Ну, молодец.
И уходят восвояси. В те редкие моменты, когда кто-то из прохожих — чаще всего туристы — останавливается, чтобы дать мне немного воды, фруктов или хотя бы подарить улыбку, я ощущаю рождение настоящего чуда. Будто новый прилив сил. Но все чаще под этим палящим солнцем я страдаю именно от холодности — человеческой, душевной… Этот изнурительный переход довел меня до изнеможения. Каждый раз, двигаясь в одном направлении с попутными машинами, слышу за спиной раздраженные гудки, оскорбления и даже презрительные окрики, будто я конченый человек, а им доставляет удовольствие попрекать меня этим. Как-то в мою коляску швырнули водяную бомбочку, и она залила все вещи. В другой раз в меня запустили картофельными очистками, а бутылка пива разбилась прямо возле моих ног. Похоже, одно только мое присутствие сводит этих людей с ума, и они делают все возможное, чтобы избавиться от меня. Некоторые водители все-таки подъезжают ближе, но я только делаю им знак рукой и продолжаю путь. Как говорится, два хищника в одной норе не уживутся…
Я наивно рассчитывал хоть на толику внимания и тепла — как-никак, впереди Рождество! — но суровая жизнь в буше не дает никаких передышек. Утром 25 декабря мне звонит моя милая Люси, а следом дети — их родные голоса скрашивают мой унылый день. Меньше чем через неделю эти две с половиной тысячи километров одиночества закончатся! Шагая по пустынной равнине под пасмурным небом, я предвкушаю счастливые моменты встречи. Кругом ни малейшего ветерка, влажность повышенная. Едва успеваю поставить палатку, как начинается гроза. Я поспешно набрасываю на палатку непромокаемый тент и поплотнее заворачиваюсь в спальник, слушая, как тяжелые капли барабанят по горячей земле. Утром повсюду вижу большие грязные лужи, а природа ликует, поет и вновь украшает себя зеленью, вдоволь напившись дождевой воды. Блаженно улыбаюсь, чувствуя в воздухе насыщенный запах эвкалиптов. Новогоднюю ночь я провожу в придорожной зоне отдыха, пережидая проливной дождь. Я занят тем, что мастерю простенькое ожерелье из иссушенных и выбеленных солнцем когтей кенгуру, которые подбирал по дороге.
На подходе к Таунсвиллю замечаю, что растительность становится живее, бурно распускается, пропитанная теплом и влагой субтропиков. Завтра я наконец достигну берега океана! А пока, спасаясь от дождя, укрываюсь под мостом. Надо бы идти, и я это хорошо понимаю, но сейчас не чувствую сил противостоять стихии. Внимательно изучаю русло реки: крокодилов, по счастью, не видно. Но возня кенгуру и прочие странные шорохи в этой кромешной тьме держат меня в напряжении. Рядом подозрительно плещется вода. Я кладу поближе свой перочинный нож, зонтик и баллончик с противомоскитной жидкостью — единственное оружие, которым располагаю, — и понимаю, что все это будет слабым подспорьем, если рептилии вдруг нападут на меня. Наконец, измученный усталостью и напряжением, я все-таки засыпаю. Ну и пусть сожрут! Все равно спать я хочу больше…