Чтение онлайн

Почти под нами темнеют захваченные врагом станция Мга и Шлиссельбург. Мы видим Колпино и дымящий трубами возле самой линии фронта героический Ижорский завод. Скованная льдом Нева теряется в белесой дымке, нависшей над Ленинградом. Хорошо просматривается ледовая трасса с черными точками бегущих по ней машин.

Но противника в воздухе нет как нет. Мы идем на высоте трех тысяч метров чуть ниже облаков. Я поглядываю на часы и слышу по радио:

— Пушка-46, вам трава!

— Вас понял, выполняю, — отзываюсь я и не без досады веду группу на посадку. Целый час пустого полета! Но коль приказано домой, значит, домой. Под крылом станция Назия. И вот тут-то курсом строго на нас из облаков вываливаются два Ме-109. Увидя перед собой четверку советских истребителей, ведущий дает очередь. Он стреляет, должно быть, не целясь и делает «горку». Оба вражеских истребителя уходят. Мы бросаемся за ними. Но они исчезают в серой массе облаков.

Снова подаю команду следовать домой. Сам иду позади группы. В какой-то момент мотор моего самолета вдруг почему-то «обрезает». Потом он начинает работать и снова дает перебои. Из-под капота выбивается пар. Температура воды — больше ста градусов. Я уменьшаю обороты, чтобы охладить двигатель, но стрелка термометра воды стоит на максимуме. Температура масла тоже на пределе, а давление его, наоборот, упало. Не остановился бы мотор! Как бы в ответ на эту мысль в моторе раздается резкий стук. Трехлопастный винт беспомощно остановился.

Что такое? Неужели шальная пуля? Вот тебе и неприцельная очередь.

Хочу сообщить о случившемся товарищам, но радио тоже не работает. Вижу впереди станцию Войбокало, а за ней — деревню. Узкой лентой ведет через лес дорога на Ладогу. Должно быть, здесь, на открытом месте близ деревни, придется мне приземляться. Как-никак это все же не ржаное поле среди валунов, на котором посадил я свой самолет в Большой Вруде. Без шасси на снег — ничего страшного. Истребитель проползет, как на лыжах, метров пятьдесят, и будет полный порядок...

Пока я раздумываю об этом, машина снижается. Высота уже двести метров. Вот и деревня. Справа лес. Надеюсь сесть между лесом и деревней. Слежу за скоростью. И вдруг (сколько же этих «вдруг» в нашей работе!) все скрывается из глаз. На высоте ста метров от земли самолет погружается в белый как снег туман. Какие-то мгновения — и кисея тумана прорвана. Подо мной щетинится островерхими елями густой лес. Разворачиваю машину влево, к краю леса. Но высоты не хватает. Крылья уже рубят макушки деревьев. Летят сучья. Я ничего не вижу перед собой, но ощущаю неожиданный рывок. Такое впечатление, будто кто-то схватил машину за хвост. Она на миг останавливается в воздухе, а затем резко опускает нос и срывается вниз. Успеваю выбросить руки вперед, чтобы не удариться головой. Но следует мягкий толчок, и я, полувыброшенный из самолета (удержали привязные ремни), повисаю на козырьке кабины. Оседает облако снежной пыли. Становится тихо. Ощупываю себя. Кажется, цел. Отстегиваю ремни, осматриваю кабину, снимаю с приборной доски фотокарточку. Жена и дочурка глядят на меня добрыми глазами. Не волнуйтесь, родные, беду пронесло. Как видите, я жив и разговариваю с вами. Правда, самолет мой не в лучшем виде. Но на войне, к сожалению, бывает и так.

Выбравшись из кабины, я увязаю в глубоком снегу. Пытаюсь выбраться, но меня ставит в тупик строгий окрик:

— Стой! Руки вверх!

Надо мной на берегу оврага, раздвинув ветки кустарника, стоит боец. Его автомат нацелен на меня. Решительный вид бойца не сулит мне ничего доброго. Сделай я хоть одно неосторожное движение...

— Ты фашист? — кричит он. — Оружие!

— Я свой. Я русский, советский. А оружие подать не могу. Руки подняты.

— Все вы свои, мать вашу... Бросай сюда оружие!..

Я расстегиваю ремень и бросаю пистолет и все мое снаряжение к ногам бойца.

— А ну, выходи! — воинственно кричит он. — Сейчас разберемся, кто ты такой.

Потише, товарищ боец. Вы же видите, — показываю я на уголок красной звезды, оставшийся на уцелевшей части фюзеляжа. — Это советский, а не фашистский самолет. К тому же я капитан. Прошу вести себя вежливее.

— Знаем мы вас, — не сдается он. — На днях тут тоже схватили одного. И тоже говорил по-русски. Мол, на Яке летел, немцы сбили. И в реглане таком же. А морда бандитская, и парашют где-то в кустах спрятал...

— Я вспомнил о своем парашюте и, забравшись на центроплан, вытащил его из кабины:

— Мой здесь, его прятать не надо.

Только сейчас я по-настоящему разглядел, что у самолета нет ни крыльев, ни хвоста. Мотор с центропланом зарылся в снег, попав в какой-то карьер. Кабина и часть фюзеляжа снаружи. Вторая половина фюзеляжа с хвостовым оперением раскачивается на высоковольтных проводах. Ее удерживает на них стойка костыльного колеса.

— Линия не действует, — говорю я бойцу. — Иначе убило бы током... Не действует... Значит, голодный Ленинград остался еще и без электричества...

Солдат смотрит на линию электропередачи, на раскачивающийся вверху хвост моего самолета и уже несколько мягче велит мне выбираться из оврага. Больше того, он бросает мне свои лыжи. Выйдя на тропу, я возвращаю их своему конвоиру. Через некоторое время он приводит меня в деревню, к дому, возле которого стоит часовой.

В доме нам навстречу поднимается из-за стола майор в общевойсковой форме.

— Поймал немецкого летчика, товарищ майор! — бойко докладывает ему боец. Они оба глядят на меня. И тут я обнаруживаю, что на реглане, который достался мне от Чепелкина, нет голубых петлиц. Воротник моей гимнастерки не виден из-под шерстяного свитера. Вот почему я и кажусь бойцу подозрительным.

Впрочем, майор сразу уясняет, что к чему. Он командует пехотным батальоном, отведенным после тяжелых наступательных боев в район станции Войбокало на отдых. Отпустив бойца, командир просит меня подробно рассказать обо всем случившемся.

— Да, вам очень повезло, — говорит он, внимательно выслушав меня. — Можете быть уверены, мы ничего не тронем на машине. Я прикажу выставить возле нее караул до приезда ваших товарищей.

Комбат отдает распоряжение накормить меня и сожалеет, что не имеет возможности доставить на аэродром. Однако он дает мне провожатого, знающего, как выйти на дорогу.

— Будьте осторожны, — советует на прощание майор. — В лесу иногда шныряет разведка противника. Не напоритесь. А боец, доставивший вас... — Мой собеседник улыбается. — За бдительность мы объявим ему благодарность.

Сначала с провожатым, а потом один иду я с парашютом на плечах по лесной дороге. На всякий случай держу наготове пистолет. Снег морозно хрустит в тишине, и кажется, что хруст этот слышен во всех уголках глухого леса.

К нашему дому подхожу только в восемь чесов вечера. Меня встречает новенький, еще незнакомый мне матрос-дневальный.

— А где все остальные?

— Ужинают.

На столе лежит небольшая записка. Глаз невольно улавливает на бумаге мою фамилию. В чем дело? Читаю: «Тов. Исакович! Бери нашу машину, поговори с Мясниковым, где искать Каберова. Заедешь в Шум, поговори с Львовым. Может, он знает что-нибудь об Игоре. Возьми карту и фонарик. Поговори с населением. Прими все меры, чтобы Игоря найти. Лукьянов».

Все ясно. Иду в столовую. В ней как-то чересчур уж тихо. Все говорят вполголоса. Вот так же разговаривали неделю назад, когда в воздушном бою был поврежден самолет Сергея Сухова. С каким волнением ждали мы его возвращения! И он действительно возвратился. Возвратился во втором часу ночи... Сейчас здесь ждут меня.