Чтение онлайн

Правда, здесь все же несколько более оживленно, чем в других местах города. Здесь больше людей. Здесь ходят машины. Но это уже не прежний красавец Невский. Всюду видны следы бомбежек и жестоких обстрелов. Многие витрины магазинов закрыты мешками с песком. В основаниях угловых зданий чернеют амбразуры. Один из переулков превращен в склад металлических «ежей». На всякий случай город готовится к уличным боям.

По проезжей части проспекта идут девушки — бойцы противовоздушной обороны. Они несут аэростат заграждения. Несут, придерживая его за веревки. Я впервые вижу аэростат так близко. До чего же он большой!

Неожиданно меня останавливает патруль:

— Ваши документы!

Внимательно просмотрев мое удостоверение личности командировочное предписание, старший патруля советует мне перейти на противоположную сторону проспекта. Возможен обстрел.

От здания Дворца пионеров смотрю на Аничков мост и не узнаю его. Где же знаменитые кони Клодта? Прохожие поясняют мне, что скульптуры сняты в ноябре сорок первого года. И еще я в какой-то момент обнаруживаю, что город почти лишен характерных для него звуков: говора толпы, шуршания шин, гула моторов. На Невском стоит необычайная тишина. Тихо бредут по своим делам пешеходы. Тихо в очереди за хлебом, стоящей у магазина. Лишь в морозной синеве неба в полный голос поют свою песню моторы патрулирующих над городом истребителей.

Недалеко от Московского вокзала из-под арки углового дома выходит женщина. Она с трудом везет саночки, на которых лежат завернутые в простыни мертвые человеческие тела. На повороте саночки опрокидываются, и поклажа оказывается на снегу. Подбегаю помочь женщине, спрашиваю, кого она везет. В ответ доносится слабый полушепот:

— Муж и два сына. Муж умер позавчера, дети вчера.

— Куда же вы их?

Ни слезинки в глазах, ни единой нотки жалобы в голосе многострадальной матери и жены. Я прикидываю расстояние до Охты: нет, ей этот путь не по силам. Поднимаю с мостовой веревку и везу санки. Везу медленно: женщина не может быстро идти. Мы минуем Московский вокзал и выходим к Суворовскому проспекту.

— Спасибо вам. Теперь я сама, — говорит она и задерживает взгляд на моих петлицах: — Вы летчик?.. Мой старший-то... Ему бы вот уже шестнадцать было... Как он хотел стать летчиком...

Она умолкает, отворачивается, закрывает лицо руками. Я стою в оцепенении. Не в моих силах утешить ее. Где-то за вокзалом разрывается снаряд, а через несколько секунд — другой.

Вытирая варежкой глаза, женщина приподнимает голову:

— Простите, не выдержала...

Обстрел затягивается почти на час. Улица Восстания перекрыта патрулем. Чтобы попасть к своим знакомым Соколовым, я иду по улице Маяковского. Груда камней на панели и мостовой преграждает мне путь. Полуразрушенное большое здание зияет провалами окон. Останавливаюсь, смотрю, припоминаю: да ведь это больница имени Куйбышева.

Вот и Ковенский переулок. Угловое здание, стоявшее рядом с костелом, обращено в груду развалин. Но дом Соколовых цел. Останавливаюсь, ищу знакомые окна. Их не так-то просто узнать. Одно заткнуто подушкой, другое закрыто фанерой. В подъезде дома стоит старушка:

— Куда это вы, молодой человек?

Я удивленно пожимаю плечами:

— К знакомым.

— Не время, сынок, по знакомым ходить.

— Бабуся, тут Соколовы живут, я к ним.

— Какая я тебе бабуся? Я есть часовой при доме, и пускать посторонних мне не велено.

Она воинственно загораживает нужную мне дверь.

— Товарищ часовой, — обращаюсь я к старушке. — Человек я военный и порядки, конечно, признаю. Но здесь живут Соколовы — понимаете? И мне непременно надо побывать у них. Тетя Лида, дядя Ваня и Нина — их дочка. Квартира на третьем этаже.

— Твои Соколовы эвакуировались, наверно.

— Да нет же, они здесь. Вон их окна.

— Ну ладно, показывай документ.

Строгий часовой берет в руки мое командировочное предписание:

— А личность где? При документе должна быть личность.

— Есть и с личностью, пожалуйста. — Я подаю ей удостоверение.

Бабуся прищуривает глаза, несколько раз взглядывает то на меня, то на удостоверение:

— Не вижу я без очков-то. Да ладно уж, верю тебе, ступай.

Я поднимаюсь на третий этаж, стучу в дверь

— Вы живы тут?!

— Живы, — открывая мне, спокойно говорит тетя Лида. — Темновато, правда, но пока живем.

Как она похудела! Но держится вроде бы бодро. Из своей комнаты выходит Нина:

— А, Игорек!..

У меня не так много времени, Я вытаскиваю из чемоданчика сухой паек (полбуханки хлеба и несколько кусочков сахара) и предлагаю устроить чаепитие.

— Ну, а поскольку вы обе курите, — говорю Я, — мои друзья прислали вам табачку. Сам командир просил передать.

— «Золотое руно»! Силен табак, — Нина вертит в руках коробку. — Спасибо твоему командиру. Жаль, что ты сам не куришь. Имей в виду — табак успокаивает нервы.

— Нервы — это ерунда, — говорит тетя Лида. — Теперь главное достоинство табака в том, что он отвлекает от мысли о еде.

Обе они немедленно закуривают, и табачный аромат плывет по квартире.

Глава семьи Иван Ильич Соколов воюет где-то под Ленинградом. Он старший лейтенант войск связи. Сидя за столом, мы вспоминаем о нем, обо всех наших родных и близких. Тетя Лида приносит кипяток, кладет каждому по кусочку сахара и небольшому ломтику хлеба. По радио звучит музыка. За окном уже темно.

— Скажи, — спрашивает Нина, — мы сейчас в состоянии прорвать эту чертову блокаду?

Я пожимаю плечами.

— Товарищ летчик, тебе сверху все должно быть видно, — говорит она и, затянувшись, пускает на меня колечки сизого дыма.

— Понимаешь, Нина, — говорю я, — фашисты были в Тихвине и в шести километрах от Волховстроя. А теперь линия фронта проходит в пятнадцати километрах от станции Мга и в двенадцати от Шлиссельбурга. Наши войска отогнали противника от Волховстроя почти на семьдесят километров. А какое грандиозное наступление идет под Москвой! Значит, прорвем и блокаду. Надо только закрепить успехи и собраться с силами.

— А Ленинград голодает, — вздыхает тетя Лида, подливая мне в стакан кипятку.

Вой сирены прерывает наш разговор. Воздушная тревога. На чердак по лестнице поднимаются люди. Тетя Лида и Нина спешно одеваются. Они будут дежурить на крыше, обезвреживать «зажигалки». Я выбегаю сначала на улицу, чтобы посмотреть, что происходит в ленинградском небе. Но оно загорожено высокими домами. Постояв, я поднимаюсь на крышу. Здесь совсем другое дело — все как на ладони. Фашисты бомбят район Васильевского острова, порт. В небе висят осветительные бомбы. Лучи прожекторов рассекают темноту, то и дело выхватывая из нее вражеские самолеты, Бьют зенитки. Иногда в ночном небе прорисовываются силуэты наших истребителей. Взаимодействуя с зенитной артиллерией, они атакуют освещенные цели. И вот уже четвертый сбитый вражеский бомбардировщик падает на землю. И каждый раз люди, стоящие рядом со мною на крыше, громко кричат «ура»...

Покидая Ленинград, я увожу с собой воспоминание об этих волнующих минутах. Увожу как подтверждение несгибаемого мужества ленинградцев, их стремления нанести врагу смертельный удар, одержать над ними полную победу.

5 февраля 1942 года. Ясный, холодный день. С Ладоги дует сильный ветер. Он гонит поземку и тоскливо воет в макушках сосен, словно жалуется на что-то.

Мои друзья ушли в полет. Их машины, приняв боевой порядок, стремительно отдаляются от аэродрома по направлению к ледовой трассе. А я остаюсь на земле. У меня нет крыльев. Мой старый самолет в ремонте, а новый остался в лесу около Войбокала.