Чтение онлайн

Особенно тяжело пришлось в дни прорыва блокады Ленинграда молодым летчикам нашего полка. Помнится, один из них, Юрий Шорин, допустил в полете ошибку и должен «был посадить истребитель на фюзеляж. Не имея опыта такой посадки, Юрий ударился о прицел. На другой день лицо его так распухло, что не было видно глаз.

Наша четверка дежурила в тот день, соблюдая «готовность № 1». Было холодно, и я попросил техника закрыть мою кабину чехлом. Через некоторое время кто-то постучал по фонарю. Как оказалось, стучал подполковник Никитин. Он привел на стоянку молодых пилотов, чтобы я объяснил им, как следует садиться на фюзеляж, поделился с ними своим опытом.

Сидя в кабине, я рассказал все, что следовало, по порядку. Вспомнил, как мне самому доводилось приземляться в некоторых случаях. А приходилось по — разному: и на шасси, и без шасси, и на полусогнутые стойки, и на одно колесо.

— Ну как, поняли? — спросил я в заключение у ребят.

— Поняли, — ответили они хором.

— А понял ли товарищ Шорин?

Шорин раздвинул двумя пальцами опухшие веки правого глаза и, глянув на меня одним оком, четко ответил:

— Так точно, понял, товарищ капитан!

Молодые летчики от души посмеялись над своим незадачливым сверстником.

И именно в эту минуту последовал сигнал вылета. Техники сдергивают с моего истребителя чехлы. Толпившиеся возле него ребята отбегают в сторону, и я поднимаюсь в воздух. Вместе со мной летят Шестопалов, Шилков и Прасолов. В то время как мы набираем высоту, нам с земли передают по радио всего одно слово: «Колпино!» Что ж, понятно. Видимо, фашистская авиация угрожает Ижорскому заводу. Я разворачиваюсь и вижу приближающиеся к Колпину фашистские самолеты. На подступах к городу в небе белеют шапки зенитных разрывов. Насчитываю восемь бомбардировщиков Ю-88 и столько же истребителей МЕ-109. А нас всего четверо. Причем со мной идут новички, малоопытные летчики. Но пока фашисты соображают, что к чему, мы атакуем «юнкерсы». Молниеносный удар — и трех вражеских бомбардировщиков как не было. Два горят, третий, медленно вращаясь, отвесно идет к земле.

Впрочем, стрелок атакованного мной «юнкерса» в последний момент успел дать очередь, и крупнокалиберные пули сорвали с моего истребителя капоты. Стрелка давления масла на моей машине показывает нуль. Кабину заполняет дым. Я смутно вижу, как падает «юнкере», сраженный Шестопаловым. Об одержанной им победе кричит Шилков. А над нашими головами уже нависли истребители врага. Я резко набираю высоту. Мимо проносится «мессершмитт». Доворачиваю истребитель и стреляю. Стреляю в дыму, почти вслепую.

— Отлично, командир, отлично! — кричит Шестопалов. — «Мессер» пошел к земле!..

Волей — неволей я должен выйти из боя. Прошу Шестопалова прикрыть меня. Мотор моего истребителя уже дает перебои, и ведомый отбивает атаки противника одну за другой. Ему еще нет двадцати, моему телохранителю Коле Шестопалову. И ему, конечно же, недостает боевых навыков. Но он компенсирует эту нехватку дерзостью. Неторопливый на земле, в воздухе Николай метеором мчится навстречу врагу.

До аэродрома остается километров десять, когда мотор моей машины останавливается. В кабине становится тихо. Летящий рядом Шестопалов хорошо знает, что на наших новых истребителях ЛАГГ-3 нет аварийной системы выпуска шасси. Коль уж мотор отказал, значит, остается садиться на фюзеляж. Николай спрашивает, как я себя чувствую.

— Отлично! Сейчас садиться будем! — кричу я ему. Вот и аэродром, а у меня еще остается небольшой запас высоты. Чтобы избавиться от этого излишка, я сваливаю машину в скольжение. Приземляюсь поближе к стоянке бомбардировщиков, высвобождая место для посадки остальных истребителей. Машина касается земли, подгибая две лопасти винта, и в последнее мгновение ползет на животе. За нею поднимается снежное облако.

К месту посадки мчится автомобиль. Я выхожу из кабины и вижу инженера Сергеева, техника Тараканова, полкового врача Петрова и нескольких сержантов — летчиков Во главе с Шориным. Летчики удивленно смотрят то на меня, то на беспомощно лежащий на земле самолет.

— Ничего, ребятки, машину мы починим! — говорит Сергеев. Он отдает какие-то распоряжения технику и шепчет мне на ухо: — Ну как, игра стоила свеч?

Я показываю ему два пальца.

О, поздравляю! — Инженер трясет мне руку. — Слышь, Тараканов, командир двух рубанул.

Вы вон кого поздравляйте-то. — Я обертываюсь к бегущему к нам Шестопалову. — Он и «юнкерс» успел сбить, и меня прикрыл. Если бы не он…

Все поворачиваются к нему.

— Вот отмеряет! Он и по земле-то словно на истребителе летит, — говорит кто-то из летчиков, наблюдая, как длинноногий Шестопалов в шлеме, в унтах и в короткой, не по росту ему куртке поспешает к нам. Вот он останавливается, докладывает о выполнении задания, а сам не отрывает глаз от лежащего на снегу истребителя, от его согнутого винта.

— Как себя чувствуете, товарищ капитан?

— Нормально.

Шестопалов заговорщически поглядывает на меня:

— Носом в прицел не стукнулись, как некоторые военные?

Камушек брошен явно в огород Шорина. Он улавливает это, и по заплывшему лицу его растекается необидчивая улыбка…

Колпино. Ижорский завод. От него всего несколько километров до переднего края. Его трубы дымят под самым носом противника и не дают фашистам покоя. Видимо, они знают, что завод кует оружие для фронта, и потому каждый день пытаются бомбить его. Над Кол — пином идут жестокие воздушные бои. Командующий закрепляет этот «объект охраны номер один» за нашим полком.

Сегодня я снова сижу в кабине истребителя, ожидая сигнала вылета. Как всегда в таких случаях, клонит ко сну. И как всегда, едва сомкнешь глаза — начинают стучать по фонарю кабины. На этот раз стучит Дармограй, Откидываю назад фонарь:

— Что такое?

— Колпино бомбят.

— А почему нет ракеты на вылет?

— Не знаю, — пожимает плечами адъютант. — Я звонил на КП, но начальник штаба говорит, что никакой команды не было. А по селектору прослушивается ру— гань! Шумят, запрашивают, почему нет истребителей.

— Запуск! — кричу я, и в ту же секунду техник сдергивает чехол с мотора.

— Воздух! — разносится по стоянке.

Через минуту мы уже над аэродромом. Я веду шестерку истребителей. Докладываю по радио командиру бригады полковнику Кондратьеву:

— Я — Пушка — 46, иду на цель.

— Скорей! — кричит Петр Васильевич. — Вижу вас, снижайтесь. По курсу впереди заходит последняя четверка «юнкерсов»!

Мы немедля перехватываем эту четверку. Пару Ивана Цапова я посылаю наверх, чтобы она прикрыла нашу атаку. «Юнкерсы» переходят в пикирование, но они еще не сбросили бомб. Истребителей противника не видно. Догоняю ведущий «юнкере» уже на пикировании. Вижу, как растет в прицеле вражеская машина, как мечется' в своей кабине верхний стрелок. Ему мешает вести огонь из пулемета высокий киль бомбардировщика. Стрелок боится повредить хвостовое оперение своей машины и бьет мимо меня. Каких-то полсотни метров отделяют мой истребитель от «юнкерса». Я нажимаю на общую гашетку и, убедившись, что бомбардировщик загорается, отваливаю в сторону и набираю высоту. Вражеская машина вместе с грузом бомб идет к земле.

Мои друзья разделались с остальными тремя «юн — керсами» и следуют за мной. Теперь мы в небе одни. Фашистские истребители почему-то не появляются. Между тем у нас на аэродроме (об этом мы узнаем после приземления) складывается странная ситуация. С опозданием на четыре минуты на КП полка поступает телефонограмма: «Дежурную шестерку — в воздух!» Подполковник Никитин, схватив ракетницу, пулей выскакивает из землянки. Но на поданный им сигнал никто не реагирует. Не слышно гула запущенных моторов. На видно ни выруливающих, ни взлетающих самолетов.