Чтение онлайн

тянулся ухом за дверной проём,

а сзади наступающие клином

проталкивали нас за окоём.

Я головой вертел, я слышал Голос.

Он был печален, горек... и волнист!

А в нос мне лез какой-то девы волос.

Душа тянулась вверх, а плечи вниз...

И всё же краем глаза я заметил,

как, отражаясь в сумрачном стекле,

читал стихи Поэт, высок и светел.

Боль проступала на его челе.

Я глаз косил на это отраженье,

я впитывал слова, привадив слух...

Витало над собраньем отрешенье,

и голос плыл, томителен и сух.

Вот он прервался. И в одно мгновенье

все выдохнули, как солдаты - враз!

И сразу началось столпотворенье,

и наконец-то протолкнули нас.

Тут чей-то голос возвестил толково

(действительно, вначале было слово),

мол, чтоб войти, не биться об углы,

необходимо вынести столы.

И вот столы взметнулись, покачнулись

и по рукам и головам пошли

(ах, не сносить кому-то головы!),

а мы ещё на метр протолкнулись.

Мы лезли в зал, как лезем в душу другу.

Слепой башмак на дружескую руку

совсем недружелюбно наступал,

не извинялся. Он стремился в зал!

Девицы шли как в бой высокой грудью

(грудная клетка с этаким орудьем

кого угодно с ног свалить могла) -

я трепетал, вцепившись в край стола...

Но вот вдруг кто-то в страхе и волненьи

на стол оставшийся взъелозил по коленям -

и зал опешил, не поняв момента.

Но тут же раздались аплодисменты!

Пример был подан. И за ним вослед

мы ринулись. На нас глядел поэт.

Мы рьяно лезли на спину собрата,

кто извинялся, кто-то крыл нас матом,

кто поднимался, место уступал -

и наконец в себя нас принял зал.

Я огляделся. И в углу, как в сенях,

заметил старика. То был Арсений

Тарковский. Невысок старик,

лицо обыкновенное - не лик,

седые волосы, пергаментная кожа

(а я увидеть бога лез из кожи!).

Старик поднялся, сразу зал затих,

и голос зазвучал, волнист и тих.

Читал он долго. Все ему внимали,

с почтением вздыхали и молчали,

записки на коленочках писали

и осторожно их передавали.

Он прочитал записки, отвечал:

"Из ныне здравствующих?..
– помолчал, -

кого люблю... Толстой и Достоевский."

И мысль его была простой и дерзкой.

Но он был стар, к тому же он устал,

и это понял молодёжный зал.

Его благодарили, извинялись,

и вновь благодарили, и прощались.

Старик ушёл. И я о нём забыл.

Кто спросит, я скажу: "На встрече был..."

Но отраженье на ночном стекле

ношу в себе!

Во время гроз я рос. Из-под берёз тянулся я. Кропил мне душу дождь. А нынче что ж? Чем плоть свою ни тешь и сколь ни ешь, растёт лишь только плешь. И час настал - я понял, что искал, увы - напрасно, счастья матерьял. Что там любви - надежды нет в крови, а в петлю рано, что ни говори. И вышел срок терять всё, что берёг: ведь от судьбы не упасёт замок. И дух греха покинул дурака. И стал я чист, как мёртвая река. Во время гроз я рос. Из-под берёз тянулся я до самых дальних звёзд. И вот дорос. Здесь раньше жил Христос. А нынче что ж? А нынче что ж... А нынче что ж!..

ПОЕЗДКА С КУРСКОГО ВОКЗАЛА

Курский в красках разной масти.

Я в вокзальной суете

то ли думаю о счастье,

то ли просто о себе.

В кулаке билет держащий,

у перрона на краю

постою, в вагон дрожащий

электрический войду.

И пойдут плясать вагоны

под заученную дробь

то со скрипом, то со стоном

потрясающий притоп.

Я усядусь у окошка

и нахохлюсь, как сова,

поплывёт бетонной крошкой

заоконная Москва.

Пассажиры сядут рядом,

кто-то выйдет подымить,

и что надо и не надо

будут люди говорить.

Иссобачился, мол, ныне

и не тот пошёл народ,

и не те теперь картины,

и правительство не то.

– Вы слыхали? Указали,

чтоб земле не пустовать,

кукурузой и арбузом

весь Шпицберген засевать.

– Это что, вот ихний премьер

номер выкинул опять:

обещал единой репой

нашу землю засажать!

– Мы пока словами ладим,

а придётся воевать,

мы ему не то засадим.

Ишь, орёл! Такую мать...

Что тут вымысел? Что правда?

Ах, слова, слова, слова...

Лишь несётся по канавам

придорожная трава.

– Эт-ты, брат, сбесился с жиру.

Ну на кой те столько баб?

– Верную ищу, Порфирий.

– Эт-ты разумом ослаб.

– И такая вот, Олег,

глупая сентенция:

в самый просвещённый век

нет интеллигенции.

– Ты сама подумай, Маша,

он хоть жмот, зато не пьёт,

а что бьёт, так жисть-то наша...

– Да ведь он же трезвый бьёт!..

Не могу. Нашарю пачку,