Чтение онлайн

Фотограф прячет голову под черной материей, закрывающей деревянный ящик. Просит не двигаться. Не моргать. Улыбнуться. Никто не улыбается. Так и сделан семейный портрет — с представителями режима на фоне. В доме каждого из родственников хранилась копия этой фотографии. И все они пропали в военных перипетиях. Наша исчезла во время Варшавского восстания. Хорошо, что моя бабушка в своих воспоминаниях оставила подробнейшее описание снимка и обстоятельств его возникновения.

Максимилиан Горвиц, Гент, 1898 г.

Все собрались тогда по весьма печальному поводу. В тот день жандармы препровождали Макса из Цитадели на Петербургский вокзал. Оттуда под их эскортом его отправляли в Сибирь. По пути ему разрешили зайти домой попрощаться с матерью. Безусловно, такая любезность стоила щедрой взятки. Залог, благодаря которому год назад он был освобожден из-под ареста, пропал: оказавшись на свободе, Макс вернулся к партийной работе, вновь был схвачен и на сей раз приговорен к трем годам ссылки.

Густав Быховский, около 1900 г.

Его должны были доставить к месту назначения по этапу, а это значило — многомесячный переход от одного города к другому в обществе закоренелых преступников и злодеев, в холоде и голоде. С негнущейся и укороченной ногой он никогда бы такой дороги не выдержал. И тогда мать, не долго думая, отправилась в Петербург. Она не знала русского, никаких знакомых у нее не было, но она так долго стучалась в министерские двери — от одной к другой, не жалея денег на подкуп служащих, что выхлопотала разрешение ехать сыну пассажирским поездом за свой счет и в сопровождении конвоя.

Это посещение материнского дома тоже, по-видимому, было оговорено. Ведь не случайно же Юлия пригласила фотографа увековечить прощальный визит. Она боялась, что не дождется возвращения сына, и хотела сохранить на память последнюю их встречу. Неужели жандармы нужны были в кадре только для того, чтобы не спускать глаз с арестованного? Или их присутствие подчеркивало драматизм ситуации? Мысль о трехлетней разлуке разрывала близким сердце. В присутствии представителей власти слезы сдерживаются, но, когда узника уводили, женщины отчаянно зарыдали. Заплакали и дети, спрашивая взрослых:

— За что дядю Макса отправляют в Сибирь?

— Он борется за свободную Польшу, — отвечала Янина, моя будущая бабушка.

— Нет, — поправила ее Камилка, — он борется за социализм.

Сцену эту запомнила и записала в своих воспоминаниях племянница Макса — Маня Бейлин. Событие, свидетелем которого она была, оказало влияние на всю ее последующую жизнь. В тот день она впервые услышала слово «социализм». Она пишет, что, хоть не понимала тогда, что оно значит, само слово ассоциировалось для нее с великим и святым делом, за которое стоит бороться и ради которого стоит идти на муки. С этого сентябрьского дня дядя-революционер для нее — непререкаемый авторитет и образец для подражания. А десять лет спустя она сама станет социалисткой. Потом, по его же примеру, — коммунисткой. При всех драмах, свидетельницей которых ей пришлось быть, при всех трагических переживаниях, выпавших на ее долю, это слово, по собственному ее признанию, навсегда сохранило свое очарование, так обаявшее ее в детстве.

Маня и Геня Бейлины, около 1901 г.

Но что собственно это слово означало? Как можно заключить из стычки между сестрами, каждая «социализм» понимала по-своему. Для Камилки — это борьба за социальную справедливость. Для Янины — за государственную независимость. В их споре нашла отражение полемика, которая долго велась среди польских социалистов и не могла не привести к драматичному расколу ПСП. Здесь же, на семейном форуме, разницу во взглядах определяли не столько идеологические параметры, сколько возрастные и психологические — различные у каждой.

Камилка по природе была уравновешенной, деловой, впечатлительной, но не сентиментальной. Моложе Янины на шесть лет. Ее поколение все настойчивее требовало перемен — политических, общественных и гражданских. Лозунг «Свободу женщине!» для нее не пустой звук; с детства она мечтала стать врачом и считала, что имеет полное право сама выбирать свой жизненный путь. Вступив во время учебы в ПСП, разделяла взгляды тех деятелей, кто утверждал, что получение независимости не решит всех проблем. Только мировая революция может уничтожить эксплуатацию, нищету, классовую и этническую дискриминацию.

У Янины ни темперамента, ни ментальности революционерки нет. Она сформировалась под влиянием наставников-позитивистов, которые проповедовали терпеливую работу во имя будущего. Была обязана своим учителям горячим патриотизмом и требованием гражданской активности. Однако к аскетизму склонности не испытывала, любила красивую жизнь, изысканные туалеты, изящные вещи, путешествия и отказываться от своих увлечений ради всеобщего блага никак не намеревалась. Патриотические мечты выражались ею в довольно восторженном виде, правда, характерном для ее эпохи. На педагогических занятиях, которые она вела с детьми своих родственников, она говорила маленьким племянницам: «Когда Польша воскреснет, мы все наденем белые платья, распустим волосы, на голове у нас будет венок из цветов, и мы станцуем танец радости. А после будем стараться сделать все возможное, чтобы наша отчизна стала самой красивой и счастливой страной в мире». Макс и Камилка считали, и не без оснований, что такое ее представление о будущем чересчур туманно.

Пассажирский поезд отходил в Петербург в 12.33 ночи по варшавскому времени. В Петербурге пересадка на другой поезд — до Нижнего Новгорода. Там путь по железной дороге заканчивался. Отсюда следовало плыть пароходом до Казани, далее вверх по Каме до Перми, губернского центра Восточной Сибири. Провожал ли кто-нибудь Макса на вокзал? Когда в Сибирь увозили осужденных, на перроне обычно собирались толпы родственников, друзей, товарищей. Отъезжавших снабжали напутствиями, советами, давали на дорогу гостинцы, получали последние поручения. Еще раньше, в тюрьму, мать отправила Максу теплую одежду, лакомства на дорогу, деньги, запасы продовольствия. Но главный багаж молодого человека составляли книги. В основном — из области точных наук Он вез с собой более ста томов. А перед отъездом оставил семье целый список названий специальных журналов по астрономии и физике с просьбой их выписывать и доставлять ему в ссылку. Оттуда каждые два дня он высылал свои научно-популяризаторские статьи в варшавский «Вшехсьвят». Сегодня и вообразить невозможно, чтобы правящий режим столь любезно обходился со своими лютыми врагами.

Станислав Горвиц, около 1901 г.

Юлия не успела прийти в себя после расставания с Максом, как из Лейпцига пришло трагическое известие. Самый младший, любимый Стась, покончил с собой. Ему едва исполнилось двадцать. «Почему? Почему?» — без конца повторяли все один и тот же вопрос. «Зачем?» — кричала в отчаянии мать, пока не потеряла сознания. И уже никогда не оправиться ей после пережитого несчастья. И невыясненными останутся обстоятельства самоубийства. Юношу похоронили на лейпцигском кладбище. Его могила, на которой был поставлен памятник с датами его рождения и смерти, содержалась в полном порядке, ее регулярно навещали родственники вплоть до начала Второй мировой войны. Ныне, наверное, и следов ее не сыскать.

Может, семейная легенда немного приукрашивала образ Стася, а может, и впрямь он был таким обаятельным? Но в воспоминаниях Стась — необыкновенно добрый, чуткий и благородный юноша. Он очень помогал матери в ее бесчисленных хлопотах, связанных с оформлением документации на дом по Крулевской. Всегда думал о других, никогда о себе. Ни один из членов семьи ни разу не вступил с ним ни в какой спор — он всегда готов был уступить. Если у кого-то случалась неприятность, он первый приходил на помощь. С редкой деликатностью помогал бедным и обездоленным. Некрасивой и всеми пренебрегаемой портнихе пани Людвике украдкой клал на швейную машинку букетик фиалок. Навещал старых и скучных родственников, о которых все давно позабыли. Близкие его обожали. У него было много друзей. Он любил — и взаимно — милую девушку. Так почему же? Зачем?