Чтение онлайн

Естественно, в ход пускались любые влияния и знакомства. Прибегли и к помощи подружившейся с моей бабушкой Стефании Семполовской, члена знаменитого Кружка политических заключенных, следившего за тем, чтобы узникам оказывалась правовая помощь. Судьбу четверых «преступников» вручили известным варшавским адвокатам, активным участникам Кружка — Станиславу Патеку и Леону Беренсону. Нашлись какие-то «выходы», всевозможные «двери». Самюэлю Бейлину с делом сына пришлось даже ездить в Петербург. И вновь не без удовольствия отмечаешь: как хорошо, что при царизме процветала коррупция, позволявшая добиться благосклонности властей. Гучо был определен в Хабаровск, но ему разрешили сдать экзамены на аттестат зрелости и записаться в петербургский университет, на юридический факультет. Через два года ссылку заменили «изгнанием из Российской империи», и он уехал в Париж, где продолжил учебу. Оставшаяся тройка также была выдворена за пределы царства. Вместо жуткой Сибири они отправились в беспечную и спокойную Европу. Камилка и Лютек устроились в Лозанне, где она приступила к врачебной практике, а он к изучению геологии под руководством известного специалиста — профессора Мауриция Лугеона. Якуб Морткович вместе с семьей поехал в Италию, о чем, впрочем, речь уже шла.

Когда большая часть семьи уехала, Юлия почувствовала себя на Крулевской очень одинокой. Переезжать к Флоре или Гизелле — оставшимся в Варшаве дочерям — не входило в ее планы. Для этого она была достаточно мудра. Привыкла играть первую скрипку и ни за что не откажется от своего трона, а по-другому у нее не получится даже в чужом доме. Ей шел седьмой десяток, начало пошаливать здоровье, и потому впервые в жизни она решила заняться собой. Так начался последний период ее жизни — заграничные поездки.

Тогда верили в «бадены» — курорты, спасительное действие атмосферы, солнца, минеральных источников и купаний. Каждая уважающая себя дама, если, разумеется, могла себе это позволить, ежегодно проводила какое-то время «на водах», излечивая там свои более или менее определенные болезни. Карлсбад и Ментона, Аббация, Остенде, Меран, Висбаден… — из всех этих знаменитых в XIX веке здравниц, ныне больше известных по литературе, в Варшаву приходили почтовые открытки и письма с видами модных отелей.

Камилла Горвиц, Флора и Геня Бейлины, Аббация, 1908 г.

Юлия была ревнительницей справедливости и, естественно, писала письма всем детям по очереди, но сохранились лишь посланные старшей — Флоре. Семейные архивы других сгорели в Варшаве, а бумаги Бейлиных, тщательно спрятанные где-то в провинции у знакомых, благодаря этому сохранились.

Письма Юлии содержательны, с помощью заключенной в них информации я пытаюсь представить картину прошлого, почувствовать ауру тех лет. И только теперь вижу, сколь деловой и расчетливой была моя прабабка. В том, что она пишет, нет и намека на поэтические парения или философские размышления. Ее занимают исключительно практические дела, и железной рукой она ведет семейную лодку. Из тумана недоговоренностей выплывает, наконец, ее подлинный характер и талант финансистки — фундамент, на котором последующие поколения строили свою судьбу.

Открытка Юлии Горвиц Флоре Бейлин, 1909 г.

Она умела считать. Любила считать. Со скоростью и свободой Ротшильда рассуждала о капиталах и процентах, ценных бумагах, облигациях, векселях, курсах на бирже. Издали, при посредничестве зятя — Самуэля Бейлина — управляла она десятками трансакций, давая короткие советы: Продать мои десять Рудских по курсу дня. — 300 руб. прошу прислать мне в сторублевках на мой адрес: Payerbach Sudbahn, via Wien, Villa Composita. — Попроси Розенталя, чтобы составил мне выкладки по июль 1909. — Пусть Лихтенберг заплатит 4000 рублей, а 3000 можно ему пролонгировать на четыре месяца. — Из этих 4000 я попрошу Самуэля дать Махлейду 3000 и 1000 Рейху. Я думаю, что так будет лучше, поскольку бумаги теперь, мне кажется, очень дороги. — С векселями Лихтенберга Самуэль пусть делает, как считает нужным, если эти деньги ему сейчас не нужны, пусть пролонгирует на 4 месяца, ибо здесь потерь не будет. Лихтенберги порядочные, и проблем нам не создадут…

Письмо Юлии Горвиц Самуэлю Бейлину, 1909 г.

Большинство этих рекомендаций писалось на обычных почтовых карточках — так называемых открытках. Мне, выросшей в годы Польской Народной Республики, приученной с детства к тайнам и наказаниям за любые финансовые операции, это по меньшей мере странно. Но и позже, уже во времена моей матери, о деньгах говорили неохотно и с определенным смущением, давая понять, что эта тема не стоит особого внимания. Думаю, все это — из тех же комплексов. Ловкость, оборотистость, «деловая голова» — типично еврейские черты, согласно курсирующим в польском обществе стереотипам, без устали ассоциировались с жадностью и нечестностью. Для Юлии же материальные проблемы никогда не составляли табу. Откровенно, без всяких стеснений обсуждала она со своими детьми «финансовые дела».

В 1909 году она писала из Ментоны дочери Камилле в Лозанну: Так вот, как я уже тебе напоминала, имущество мое складывается из 100 000 руб. по старому, из этого надлежит вам троим — как из отцовского наследства — по 10 000, то есть тебе, Лютеку и Максу. Наследство после моего Стася, как и его отцовские 10 000 руб., я определила для Розы, тем самым ваш капитал складывается в 40 000, а остальные 60 000 составляют мою собственность. Но для того чтобы отдать вам то, что положено вам от меня в соответствии с тем, что я дала другим детям, я заложила дом на Крулевской за 45 000 руб., а теперь собираюсь эту сумму расписать на четыре части вам, то есть каждому из вас, как я уже выше выделила по 10 000 руб., но заложенные суммы дают не выше, чем 7 %, тем самым у вас будет только 700 руб. ежегодных, или 58 руб. 33 коп. ежемесячно. Таким же способом я буду каждому доплачивать из того, что набежит на мои доходы. Максу я между тем обещала еще добавлять ежегодно 500 руб., чтобы у него было рублей сто помесячно, а остальные пусть зарабатывает сам. Лютеку тоже надо добавить, Розе тем более, итак, остаются крохи, которые как-то удастся выкроить тебе, моя дорогая деточка, и теперь прошу тебя искренне и прямо, обрати внимание на вышесказанное.

Письмо Гени Бейлин матери, Флоре Бейлин.

Что ответила Камилка, «дорогая деточка»? Не спорила, наверное, с матерью. Единственная из детей она работала и зарабатывала. И хоть замужем не была, крепко стояла на собственных ногах. Роза Хильсум в Париже без помощи, которую она получала из Варшавы, не справилась бы с содержанием и воспитанием трех сыновей. Лютек, «вечный студент», готовил очередную диссертацию. Макс не смог бы вести борьбу с капиталистической эксплуатацией без денег, взятых из кассы матери, капиталистки. Остальные дочери были в неплохом материальном положении, но и им случалось сталкиваться с трудностями, требующими финансовой помощи. Судьба распорядилась так, что именно младшая, которая раньше всех оставила дом и меньше всего требовала для себя, заботилась теперь о Юлии больше, чем другие дети. Юлия гостила у нее в Лозанне, потом в Мюнхене, Камилла водила ее к медицинским светилам, возила на курорты, хотя сама терпеть их не могла. И Юлия из Гардон Ривьеры писала, довольная, в Варшаву: Сижу у озера, солнце греет, как в июле, с каждым днем чувствую себя все лучше.

Открытка Камиллы Горвиц Флоре Бейлин

Можно было ожидать, что после стольких лет активно напряженного существования, каким жила в Варшаве, она станет за границей из-за вынужденного бездействия чувствовать себя не у дел. Однако из ее переписки следует, что она кипела энергией и продолжала осуществлять семейный контроль. Самым важным оставалось здоровье. Меня немного беспокоит, что у Флоры болит горло… Янине уже лучше?.. Меня расстраивает состояние Генрики и ребенка… Прошли ли у Гизеллы неприятности с животом?.. Это правда, что Манюся хорошо себя чувствует?.. У Стефы лучше со здоровьем?.. Макс стал спокойнее?.. Тревожит меня эта простуда Генюси, от покалываний в спине единственный совет — растирать скипидаром и обязательно носить под одеждой тонкий трикотаж…

Не забывала и о материальных потребностях родных. Постоянно напоминала добродушному Самуэлю: Лютеку выслать почтовым переводом 200 фр. Адрес: Людвик Горвиц, route de Montoie 32. Suisse. Lauzanne. — Что касается счетов Юлиана и того, что их надо урегулировать, все будет в порядке, как всегда бывало со счетами моими, моих детей и зятьев. — На адрес Макса в Вену прошу срочно выслать 500 руб., о чем просила в предыдущем письме.

Она организовывала совместные семейные каникулы. Может быть, Гутек и Геня приедут ко мне в Меран? Будет Янинка с малышкой. <…> А что касается летнего жилья, я подумала, можно пока устроиться в каком-нибудь пансионате, в Михалине или Константине. Если уж снимать жилье, то тогда что-нибудь получше. Сохранился снимок именно такого летнего сборища 1910 года. На нем и моя прабабушка, сидящая в центре группы, и моя бабушка в огромной шляпе с цветами, и моя маленькая мама, и мой дедушка. Фотография, на которой собрана почти вся семья, — единственная из сохранившихся.

Семейные каникулы. Слева — направо сидят: Стефа Маргулис, Люсьен, Рене и Шарль Хильсумы, Густав Бейлин. Во втором ряду: Стефа Бейлин, Гизелла Быховская, Марта Быховская, Юлия Горвиц, Роза Хильсум, Янина Морткович, Ханя Морткович, Якуб Морткович. В третьем ряду: Каролина, Самуэль, Флора, Геня, Маня Бейлины, Марыся, Юлиан, Генриетта Маргулисы. 1910 г.

Прабабка держала каждого в русле событий: Янине лучше, она сможет поехать уже в конце будущей недели, он уже в Кракове, поскольку в Закопанах очень холодно и ветер с гор. Скорее всего, поедут на 2 месяца в Нерву. Получила письмо от Розы, в воскресенье жду возвращения Гучо.