Чтение онлайн

На Вильно, Минск и Варшаву! Марш вперед!

Красная армия устремилась в Польшу, заняла Вильно, перешла польскую границу. В стране началась паника. А польские коммунисты тем временем создали в Москве Временный революционный комитет Польши. В его состав вошли Юлиан Мархлевский, Феликс Дзержинский, Феликс Кон, Эдвард Прухняк и Юзеф Уншлихт.

30 июля члены Комитета прибыли в захваченный большевиками Белосток, разбили там свою главную ставку и выпустили коммюнике, проявив при этом неслыханную самоуверенность. Комитет провозглашал, что лишает власти правящее польское правительство и, беря ее в свои руки, намеревается заложить фундамент будущей Польской советской социалистической республики.

Польское правительство провело превентивные аресты среди коммунистов и людей, подозреваемых в прокоммунистических настроениях. Арестованных интернировали в тот самый лагерь в Домбе, где уже содержался Макс.

Стефания тогда была на свободе, она забрала детей на каникулы в Юзефув под Варшавой. Ее посещало такое множество гостей, что это невольно вызвало подозрение у местной полиции, которая устроила в ее квартире «облаву». Двенадцатилетний Стась каким-то образом улизнул и бросился на вокзал предупредить об опасности товарищей, которые должны были прибыть на очередное конспиративное собрание. Его схватили агенты и привели в комиссариат. Два часа допрашивали, выясняли фамилии знакомых, явки, связи, но, как искушенный конспиратор, он либо молчал, либо отвечал: «Не знаю». Расплакался только, когда мать нашла его и вытащила из заключения.

Шесть дней продолжалась польско-большевистская битва за Варшаву, закончившаяся «чудом на Висле» — победой поляков. Находясь в приходской церкви в Вышкове, представители революционного Комитета рассчитывали на победу большевиков. А вышло поражение. Заслышав выстрелы, расположившиеся за Бугом, д-р Юлиан Мархлевский, его коллега Феликс Дзержинский, руки которого по локоть в крови, и уважаемый ветеран социализма Феликс Кон дали из Вышкова стрекача. После себя они оставили чад отработанного бензина, немного сахара и воспоминание о беседах, которые велись за столом или под яблонями в саду. Перед отъездом д-р Юлиан Мархлевский меланхолично повторял раз за разом:

Как во многом другом, так и тут, не добившись своей цели власть здорово просчиталась. Золотой рог Польши в руки ей не дался. Да и краковская шапка впору не пришлась. <…> Даже на польский шнур от золотого рога прав не имел этот агрессор. Кто на родную землю — пусть грешную и дурную, привел извечного ее врага, растоптал ее и сравнял, спалил и руками иностранного солдата-наемника ограбил, тот лишил себя отчизны.

Этот отрывок из повести Стефана Жеромского «Приход в Вышкове» я выписала из небольшого синего томика со знаком колоса и буквами ЯМ на обложке. Книга была издана Якубом Мортковичем в десятую годовщину возрождения польского государства.

2 октября 1920 года Адольф Барский, один из создателей коммунистической рабочей партии Польши, послал из Берлина в бюро польской партии большевиков в Москве резкое письмо, торопя товарищей поспешить с обменом политических заключенных между Советской Россией и Польшей. Он писал: Долго вы еще будете держать в России польских идиотов, или нет, белой Польши им не спасти, и от этого не выиграет ни Польша, ни Россия. <…> Так какого черта из-за этого страдают наши лучшие люди, почему должны пропадать их силы и способности? Наши люди теперь находятся под судом, в том числе Вера [61] , Горвиц, Лауэры [62] … и др. Прекрасные головы, замечательные публицисты, великолепные организаторы. Все эти товарищи уже неоднократно побывали под судом, а значит, им грозит, по крайней мере, четыре года тюрьмы, и не исключено, что в самых тяжких условиях. <…> Для уже сидевших — таких, как Трускер, Горвиц, Вера и других, это равносильно смерти, самое малое, что их ждет, — потеря здоровья, способности работать, если учесть, что все они больные люди.

В декабре 1920 года Горвиц был уже на свободе. Вместе с другими товарищами он бежал из лагеря в Домбе. Через дыру, проделанную в гнилых досках забора. Макс уходил первым, из-за ноги это далось ему с трудом. Но как только он вылез, к нему вернулось его обычное хладнокровие. Он спокойно остановился на дороге и закурил трубку, притворяясь обывателем, который вышел подышать свежим воздухом и сейчас у него передышка. Лишь дождавшись, пока пройдет часовой, расхаживавший вдоль забора, Макс медленно заковылял в сторону Кракова. Оттуда прямиком в Берлин. А Министерство военных дел вслед ему — объявления о розыске.

Он не приехал на похороны Ануси — она умерла в Варшаве в январе 1921 года от скарлатины. Незадолго до этого ей исполнилось десять лет. Стасу — тринадцать. Касе — пятнадцать.

Разыскивается Максимилиан Горвиц

Новая глава в истории Польши — это и новый этап в истории моей родни. Поколение внуков Юлии и Густава вступало в пору зрелости. Молодые люди заканчивали или уже окончили учебу, их жизнь достигала определенной материальной стабильности, отмечались их профессиональные успехи, они начинали вить собственные гнезда. Теперь пошли правнуки. У моей матери в межвоенном двадцатилетии было пятнадцать кузинок и кузенов. История каждого из них — отдельная глава огромной историко-психологической саги. К сожалению, нет возможности уделить должного внимания всем детям кузенов и кузинок, а хотелось бы. И все же, в очень сокращенном виде, хотя бы только для порядка, но мне необходимо обозначить их судьбы. Пусть это покажется даже где-то скучным, вроде коротких сообщений, но не удержи я одну ниточку своего повествования, сотканного из множества мотивов, мне не связать воедино все его концы.

Итак, в 1921 году самая старшая сестра моей бабушки Флора Бейлин жила с мужем Самуэлем и двумя дочерьми: Каролиной и Стефанией, — на площади За железной брамой. Кароля и Стефа учились в университете: одна — на польском отделении, другая — на немецком. У сына Флоры Густава уже было реноме отличного адвоката. Несколько позже он стал советником по юридическим делам САПС [63] и довольно известным специалистом по авторским правам. Любитель театра, друг актеров, но главным образом — актрис, автор нескольких легких пьесок, шедших на варшавских сценах, был очаровательным человеком, светским, немного снобом, немного денди. В семейном архиве его внука — Марека Бейлина — сохранился фривольный снимок, на котором Гучо, разодетый в пух и прах, с розой в руке, стоит на морском пляже в окружении девушек в необычно открытых по тому времени купальниках.

Маня Бейлин, которая после смерти маленького Костюша развелась с мужем, уже два года жила в Париже, где в Сорбонне продолжала прерванную до войны учебу по математике. И зарабатывала себе на жизнь уроками математики, а также переводами с иностранных языков. В 1923 году она совершила шаг, который определил всю ее дальнейшую жизнь. Она всегда придерживалась левых взглядов, а потому, когда друг их семьи Михал Муттермильх — писатель и публицист Мерле, предложил ей работу в недавно созданном советском телеграфном агентстве РОСТА, она согласилась, отчасти из симпатий к стране Советов, но и по финансовым соображениям тоже.

Она предполагала поработать там пару месяцев, что оставались до последних университетских экзаменов. Сдала их, однако журналистика затянула, и она осталась в агентстве, которое позже получило наименование ТАСС. В своих воспоминаниях она пишет: Вот так, не отдавая себе отчета в том, что делаю, не задумываясь о последствиях, я вошла в состав аппарата советского государства.

Вторая сестра бабушки — Роза Хильсум — одна воспитала в Париже трех сыновей. Неверный муж, которого она несколько раз пыталась оставить, ушел сам и исчез при весьма таинственных обстоятельствах. Эта история смахивает на второсортную литературу, однако в главных чертах она, увы, походит на правду. Ее пересказывали во всех наших домах с небольшими расхождениями в топографических деталях. Марта Оснос утверждала, что все произошло в магазине «Au Bon Marche», Янек Канцевич до сего дня убежден, что в пивной на Marais, я же приведу версию моей бабушки.

Юлиан Моргулис с дочерьми: Стефанией, Марысей и Алисей

Накануне какого-то семейного торжества, вроде Сочельника, а может, и на Хануку, Якуб Хильсум вдруг сказал, что ему надо купить сигареты. Вышел из дома и никогда сюда больше не вернулся. Кажется, его видели в тот вечер на Gar de Lion в обществе какой-то проститутки. Известно, что он был жив, но ни разу не дал о себе знать. Однажды Роза нашла в газете объявление: Rose! Pardonnez moi. Je t’aime [64] . Оно заставило ее до конца жизни ждать мужа.