Чтение онлайн

В 1928 году, когда в честь десятилетия возрожденной Польши каменные дома на площади Старого Мяста выкрасили разноцветными красками, Морткович предложил назвать их издательский дом под номером 11, — тот относился к старой части города — в средневековом духе «Под знаком поэтов» и украсить вырезанной по его фасаду эмблемой. Барельеф, верх которого представлял собой ряд книжек с выгравированными на них именами авторов, спроектировал скульптор Станислав Островский.

Художественная литература? Ведь это Морткович уговорил Марию Домбровскую оставить государственную службу и стал ежемесячно выплачивать ей гонорар в счет будущих доходов, благодаря чему она смогла сосредоточиться на эпопее «Ночи и дни». Подписав в 1914 году договор со Стефаном Жеромским на издание его собрания сочинений, регулярно выплачивал ему определенную сумму в виде аванса, обеспечив тем самым писателю безбедное существование. В годы Первой мировой войны, когда не действовала почта, он прокрадывался из Варшавы через зеленую границу в Закопаны, где тогда жил Жеромский, чтобы вручить ему деньги. В 1915 году Жеромский писал: Договор получил, от всей души признателен Вам за него и за все то хорошее, что я имею постоянно и систематически благодаря Вам. В жизни — такой трудной, как моя, у меня не было более дружеской и доброжелательной руки, чем Ваша, а потому я сердечно ее жму.

Обложка книги, изданной в издательстве Я. Мортковича

Книги для детей? Здесь доминировала моя бабка, она следила за их литературным качеством и внешним видом. Под лозунгом: «Дадим детям самое лучшее» в издательстве Мортковичей выходили сочинения Януша Корчака, стихи для детей Тувима, «Сказания Сезама» и «Приключения Синдбада Морехода» Лесьмяна, переводы детской классики: «Сказки» Андерсена, «Питер Пан» Джеймса Барри, «Кольцо и роза» Теккерея.

Дешевые книги на любой вкус? Жеромский для всей Польши по исключительно низким ценам. Издания собраний сочинений Норвида, Стаффа, Струга. Общедоступные альбомы по истории польского искусства. Такие же альбомы польской живописи. Хорошая книга для молодежи за один злотый. Названия можно перечислять до бесконечности.

Но самое большое удовольствие доставляли моему деду книги и альбомы по искусству. Здесь он мог реализовать свои идеи, подобрать литеры, материалы для оформления, цвет обложек. Так возникли блестяще выполненные издания, напечатанные на водяной бумаге, богато иллюстрированные, оправленные в кожу с золотым тисненым орнаментом и надписями: «Пепел» Жеромского, «Польская народная гравюра на дереве», подготовленная Владиславом Скочыласом. Папки с репродукциями Панкевича, Зака, Кислинга, такие точные, что трудно отличить от оригинала. Десятки других альбомов, иллюстрированных лучшими графиками: Франчишеком Седлицким, Владиславом Скочыласом, Эдмундом Бартломейчиком, которые и поныне остаются шедеврами издательского искусства, печати, переплетов.

При этом Морткович выполнял еще и определенные общественные функции. Он был активным членом Управления союза польских книжников. Сотрудничал в Польском обществе издателей. Принимал участие как польский делегат на международных книжных съездах и конгрессах. Издавал журнал «Польская мысль», потом «Мир книги». Сам много писал.

Не знаю, как у него на все это хватало времени. И трудно поверить, что этот яркий, бурный, самый плодотворный по деятельности период его жизни длился всего тринадцать лет.

Я деда не знала. Он ушел из жизни до моего рождения. Однако легенда о нем сопровождает меня всю жизнь. Был безгранично любим бабушкой и мамой. Ни разу я не слышала ни о каких-либо его недостатках. А ведь были же у него изъяны или хотя бы смешные черты. Если судить о нем по мнению других, выясняется, что он бывал несправедлив, легко закипал, позволял амбициям брать верх. Не знал меры в расходах. Не исключено, что был снобом. Не всегда играл для писателей роль филантропа, нередко хорошо на них зарабатывал — не с неба же падали деньги на деятельность фирмы. Его зло высмеял Антони Слонимский в сатирической комедии «Варшавский негр». Болеслав Лесьмян жаловался в своих письмах на скупость и заносчивость Мортковича.

Якуб и Янина Мортковичи

Отношения между издателем и писателями обычно полны раздражения и взаимных претензий. Каждая из сторон полагает, что ее используют. Но, к счастью, я пишу не научную работу, где требуется объективность. Я хочу лишь как можно лучше деда понять. Он мне видится персонажем романтической трагедии. У него было чувство причастности к миссии, и он знавал успех, но был недоволен собой. Жил в вечной неудовлетворенности и тоске. Может, его мучила болезнь? Излишне большие претензии? Комплексы провинциала? Любовь — без взаимности — к Польше? Как рыцарь печального образа пошел он на услужение польской культуре. В ответ же ему вслед неслось, что он — жидовский книготорговец и должен знать свое место, а не корчить из себя художника. Он жестоко от этого страдал.

Когда он был в состоянии эйфории, неприятности его не задевали — захватывали тысячи планов и прожектов, он заражал всех своим энтузиазмом и с чувством всемогущества кидался в самые смелые предприятия. А потом их сменяли месяцы депрессии и апатии. Бабушка и мама говорить об этом не любили. Зато расцветали, как только заходил разговор о том, сколь интенсивна была его жизнь — неизменно изысканная, колоритная, когда он бывал в хорошей форме.

Он обожал путешествия: далекие — в Италию, и близкие — на ярмарку в Белосток. Он физически радовался покупкам: сыр и вино, фигурки святых, глиняные горшки, цветы, пестрый ситец — он привозил их домой в оптовых количествах. Ему доставляло удовольствие без устали бегать по музеям и лениво шататься по пляжу. В отпуске он любил изображать из себя живописца, брал на пленэр кисти и мольберт, в соломенном канотье и голубом пиджаке художника мог часами сидеть на берегу моря. Но ни разу не отважился прикоснуться к полотну кистью, окунув ее предварительно в краску. Он знал, что не его.

Письмо Юзефа Пилсудского

В нем не состоялся художник. Он с огромным талантом декорировал окна витрин книжного магазина на Мазовецкой. Впадал в эйфорию, когда видел большое пространство, которое можно организовать пластически. На выставках и Международных книжных ярмарках во Флоренции, Вене, Лейпциге, Париже, где он выступал как постоянный представитель Польши, он сам занимался польской экспозицией. Первый показ польской книги, на Фьера ди Либро во Флоренции в 1922 году, он готовил еще вместе с известным театральным художником Каролем Фрычем. Оба имели большой успех.

В 1925 году, на следующей — Флоренской выставке, денег нанять специалиста у Польши не было. Он стал все делать сам, с одним лишь помощником — итальянским служащим, предоставленным ему для этого консульством. Когда надо было на лестнице подняться наверх, чтобы высоко на стене развесить ковры-килимы, а под ними портреты трех писателей — Сенкевича, Реймонта и Жеромского, служащий, боясь упасть, отказался. Дед же, хоть был уже тогда далеко не молод, забрался под самый потолок, вбил гвозди и собственноручно развесил экспонаты. И только-только успел снять рабочий комбинезон и переодеться во фрак, чтобы принять участие в торжественной церемонии открытия выставки. С украшенной цветами и штандартами трибуны в Палаццо Веккио он от лица Польши обратился к итальянской королевской семье, государственным сановникам и людям культуры всей Европы. А потом подвел итальянского короля к польскому стенду, который поразил журналистов своей красотой.

Эмблемы издательства Якуба Мортковича

С тех пор готовить польские стенды на международных выставках всегда поручали ему. Он умел использовать декоративные элементы, характерные для культуры его страны, сам выбирал книги и репродукции, за свой счет покрывал расходы по перевозке. Уже на месте компоновал внутреннее убранство, расставлял столы и стеллажи, развешивал картины, раскладывал издания, сам менял воду в вазах с цветами. Во время большой выставки в Интернациональном Салоне в де Ливр д’Арт в Париже в Пети Палас он рано утром бегал на базар за свежими цветами, подбирая оттенок фиолетового к серой эмали кувшинов.

Его радовала красота мира. Он был удачливым семьянином. Жил счастливой жизнью. Делал то, что любил, и достигал того, к чему стремился. А в глубине таилось отчаяние. Не знаю, как моя бабушка — запрограмированная оптимистка — с этим справлялась. Мама признавалась, что это его постоянное чувство беспокойства отравило ей юность.

За тринадцать лет горячечной деятельности Мортковича девчушка с тяжелыми косами превратилась во взрослую женщину. Порой кажется, что родители этого не замечали. Продолжали видеть в Хане свою восприемницу. Считалось естественным, что единственная дочь, несмотря на собственную занятость, уделяет время делам фирмы. В предпраздничную суету она помогала упаковывать книги, бегала с манускриптами в типографию, заносила авторам «печатные фанки» с корректурой, на международных выставках помогала обивать полотном постаменты и живописно раскладывать книги, перемежая их вазами с цветами. Чем старше становилась, тем более ответственные поручения ей доверялись. Покорная и чуткая, она не могла или не хотела вырваться из их мира и обрести свой.