Чтение онлайн

Как-то в воскресенье во двор въехала машина. Двое мужчин в гражданской одежде вышли и направились к дому, чтобы поговорить с отцом. Они что-то спросили у него, и тогда он подозвал меня и сказал, чтобы я проводил незнакомцев к дому, где жили поляки. Перед тем как пойти, один из них вернулся к машине, что-то взял и положил в карман. Мы пошли к дому, разговаривая о пустяках, а потом они спросили, на какую сторону выходят окна в доме польской семьи. Я показал, и тогда один остановился на улице, а другой вошел в дом.

Прошло совсем немного времени, и он вышел вместе с хозяином-поляком. Они повели его к машине, надев наручники. Теперь я понял, что, когда человек вернулся к машине, в карман к себе он положил пистолет, а сами люди были из гестапо (секретной полиции).

Позднее мы узнали, что поляка отправили в концентрационный лагерь и, возможно, пытали, обвинив в связи с русскими. Правда это или нет, точно не известно, но спустя два года его семья получила известие, что он умер от воспаления легких. А может быть, его застрелили, и никому не известно, как он погиб.

Зима 1941/42 года выдалась на редкость суровой. Даже старожилы не могли припомнить столь крепких морозов. Войска готовились завоевать Москву, но танки и солдаты не были готовы к таким низким температурам, поэтому наступление провалилось.

Когда морозы усилились, правительство дало распоряжение обеспечить каждого солдата теплой одеждой, особенно тех, кто воюет на передовой. Но уже было слишком поздно.

Чем дольше продолжалась война, тем больше становились потери. Всего Германия потеряла около шести с половиной миллионов человек, в основном солдат. Чтобы восполнить потери, армии требовались новые люди, а подходили они по возрасту или нет, не имело большого значения. Мой старший брат был призван в первые дни войны, а второй избежал этой участи из-за серьезного перелома ноги. Призывной возраст снизился до шестнадцати с половиной лет. Так как я родился в 1929 году, то меня забрали бы на фронт в конце 1945 года, если бы война продолжалась.

Для нас, старшеклассников, самым престижным было оказаться в войсках СС. Все служившие там были высокими, стройными, здоровыми и высокоинтеллектуальными немцами, отлично разбиравшимися в политике. Хотя в гитлерюгенде меня многому научили, я все же чувствовал, что этих знаний недостаточно для вступления в войска СС.

Каждый месяц, когда у нас проходили собрания, нам читали лекции, в которых рассказывалось о бывших учащихся нашей школы, отдавших свои жизни за Родину. В конце войны почти ежедневно приходили сообщения, что наша армия повсеместно отступает. Один за другим тонули корабли в холодных водах Атлантики. Хотя случались и успешные битвы, все же для того, кто понимал ситуацию, надежды не было никакой.

С другой стороны, было удивительно, как сильно люди до сих пор доверяют своему правительству, несмотря на столь очевидный проигрыш.

В одном из своих последних выступлений Гитлер произнес фразу: «Мы выиграем войну, и Бог поможет нам в этом!» Многие верующие тогда говорили: «Наш фюрер Адольф Гитлер снова обращается к Богу? Господь не оставляет нас?» Другие говорили: «Мы христиане. Бог не позволит атеистам коммунистам захватить нас. Он конечно же не оставит нас!»

Но все рассуждения были бесполезны. Выхода не было. Хотя и велась пропаганда, что мы победим, даже простой обыватель понимал, что это конец.

Мы решили предпринять еще одну попытку выбраться из города.

В своих воспоминаниях мы снова и снова возвращаемся в Берлин, каким мы его видели в мае 1945 года. Увиденные там ужасные картины умирающей столицы, картины, в которых отразились горе, нищета и мрачная безысходность, никогда не исчезнут из нашей памяти.

Впереди нашего маленького отряда отправился государственный советник министерства пропаганды доктор Науман, за ним следовали Борман и доктор Штумпфеггер, а я прикрывал отход. Едва мы выглянули из здания, как начался обстрел. Мы побежали вниз по Цигельштрассе, стараясь держать между собой дистанцию не менее 30 метров. Выстрелы раздавались из каждого окна и из-за каждого угла, из любого удобного укрытия. Горели машины и грузовики. Вокруг раздавались крики раненых. Недалеко от здания университета я бросился плашмя на землю. Вокруг себя я больше не видел ни одной живой души. Стрельба немного стихла. Русские отмечали праздник 1 Мая. Они не охотились специально на людей, а просто стреляли во все, что движется. Я больше не видел ни одного из троих своих товарищей, с которыми отправился в путь.

К тому времени, когда я пишу эти строки, я не узнал ничего достоверного о судьбе Бормана и Штумпфеггера, но убежден, что они погибли тогда же. Борман был одет в коричневую униформу, которую носили партийные руководители невысокого ранга, и наверняка его, как и многих других убитых, которые в больших количествах лежали на улицах, похоронили в одной из братских могил. Конечно, люди могли обратить внимание на хорошо известные личности среди тех, кого находили в районе рейхсканцелярии, но лицо Бормана было мало кому знакомо. О судьбе Наумана я узнал спустя несколько лет, и даже сегодня мне кажется невероятным, что он смог избежать плена.

Когда я бросился обратно, уже наступило утро. Страх придавал силу. Я бежал вдоль канала Шпрее в сторону моста на Вильгельмштрассе, но размещенные в узловых пунктах огневые точки русских заставили меня повернуть обратно. Я бросился в сторону насыпи с проложенными по ней железнодорожными путями, тянувшимися от станции Лертер до станции Харити. Русские к тому времени уже заняли Харити. Сильный огонь, как прицельный, так и беспорядочный, приводил к потерям. В непосредственной близости от станции Лертер я пробирался через двор. Русские пулеметчики держали его под прицелом, в чем я вскоре и убедился, выскочив прямо на линию огня. Страшные удары по обеим ногам повалили меня на землю.

От страшной боли я сильно закричал. Люди подняли меня и затащили в горящее здание, внешний фасад которого уже обрушился. На сломанную ногу наложили нечто вроде шины из кусочков дерева и картона. Другую ногу, со сквозным ранением, перевязали. Находясь в сильном возбуждении, я поначалу даже не заметил, что, помимо прочего, получил еще ранения в грудь и в руку.

В подвале разгорался огонь, и пол, на котором я лежал, становился все горячее и горячее. Рядом со мной лежал пистолет, из которого я собирался застрелиться, если огонь не оставит мне шансов на спасение. Вход в здание все еще обстреливали, и пули рикошетом отлетали от стен. Где-то рядом раздавались крики раненых. Через четыре часа эти крики привлекли внимание одного русского, который и нашел троих раненых немцев.

Вначале я только слышал ставший впоследствии таким привычным возглас «Ура – ура!». Когда он увидел мой пистолет, то помахал белым флагом, но вскоре понял, что я не в состоянии стрелять, и обратил все свое внимание на мои часы. Авиационные часы, оснащенные всеми последними достижениями, ему явно понравились. Наконец, на его лице появилась удовлетворенная улыбка, и он радостно забормотал: «Хорошо, хорошо». Мой прекрасный вальтер также весьма ему понравился. Во всяком случае, он приказал другим солдатам соорудить носилки и унести меня отсюда. В результате на этих импровизированных носилках я прибыл на Инвалиден-штрассе.