Чтение онлайн

— Данила, он… он бросил меня, — осипшим голосом шепчет она, и вновь в отчаянии падает в мои объятия.

Судя по ее состоянию, случилось это сравнительно недавно.

— Когда это произошло?

— Завтра будет месяц, как он ушел от меня, — рыдает она в голос.

Месяц? Ничего себе.

— Ты влюбилась в него, да? По-настоящему влюбилась? — догадываюсь я. Никогда Лера еще не переживала расставание так болезненно и… долго.

Подруга едва заметно кивает.

— Господи, почему так больно? — хриплый и надрывный голос. — Почему так невыносимо хочется умереть?

Принимаюсь гладить ее по голове, стараясь успокоить.

— Это пройдет, — не до конца уверенная в своих словах, говорю я. Со мной, возможно, и случилось чудо, и я забыла, что такое любить от слова совсем. Но я также понимаю, что я — отдельный случай. Авария, кома — это тот переломный момент, который изменил всю мою жизнь. Изменил меня.

Слышала, есть два варианта возвращения с того света. Первый — человек, уже переживший смерть, начинает бояться всего на свете, становится чрезвычайно мнительным, с параноидальными заскоками и порой с реальным завихрением мозгов. Второй же — однажды почувствовав смерть, больше не боится умереть, не видит ни в чем опасности, лишается любых, даже ранее беспокоящих, годами не дающих житья страхов. И вот я отношу себя ко второй категории посткоматозников. Во мне ни грамма страхов, ни комплексов, ни волнения по поводу чужого мнения. Мне плевать, что скажут обо мне другие. И в чувстве пофигизма есть нечто прекрасное, то, что тебя освобождает от общепринятых норм, правил, моды на «идеал». Ты наконец понимаешь, что это так глупо — добиваться чьего-то расположения, одобрения, следовать мировой моде, пытаться слиться с яркой толпой, по факту оказавшейся серой безликой массой, где люди с одинаковым навязанным мировоззрением пытаются вовлечь в свои ряды новых и новых последователей. Говорю же, глупость несусветная — пытаться из одного серого мира войти в другой, в более грязный и гнилой, теряя свою индивидуальность и природную уникальность. Но я это к чему? К тому, что можно самому раскрасить свой серый мир в яркие краски, не следуя ни чьим наставлениям и «полезным» советам. А еще можно, как я, забить на всё и принять свою серость за уникальность, за истинное чудо в твоей жизни, принять всё как есть, забыть о глупых предрассудках, взглянуть на давешние несправедливые предубеждения и переосмыслить их заново. Не идти на поводу чужого мнения. Быть собой и не стесняться этого. Найти новые приоритеты — хоть у меня это еще не очень получается, ведь я не знаю пока, куда двигаться дальше. Впереди размытые дороги, в глазах плотная пелена. Но кое-что я уже твердо решила для себя. Отныне мне больше не нужна любовь, это разрывающее во всех смыслах чувство болезненной привязанности, которое ни к чему хорошему не приведет. Люди уходят, хочешь ты этого или нет, а их словам смысла верить нет, они забывают свои обещания. Поэтому я больше не жду ничего от них. Ни поддержки, ни тепла, ни фальшивых обещаний. Ожидание чего-то хорошего, вечного и безусловного когда-то привело меня к разочарованию. И я больше так не хочу. Нет ожиданий — нет разочарований. И это правильно. Никто по сути никому ничего не должен. А свойство людей — постоянно, каждый божий день, жить ожиданиями, а спустя время неизбежно разочаровываться в собственных, придуманных в голове идеалах, образных представлениях, как всё должно быть, как правильно, как нужно. Это абсурд, эгоизм в чистом виде — подстраивать под себя весь мир.

Что же касается Леры, она сама должна пережить это, чувство потери и раздавленности, должна прийти к своему собственному умозаключению. Да-да, именно умозаключению. Когда сердце разбито, а его острые, ядовитые стекла впиваются в плоть, нужно приложить неимоверные усилия, чтобы переключить видение мира и конкретной ситуации в режим «рабочего головного мозга». Любовь — такая хитрая вещь, отключающая напрочь разум. Думать сердцем человек, увы, не умеет, а с глубоко раненым — тем более. Лера сильная девушка, думаю, она переживет эту боль, включит голову, подумает и решит наконец взять себя в руки и не убиваться понапрасну из-за какого-то там придурка… Это в теории. Но ведь на практике не всё так просто, да?

Сижу в столовой одна за огромным столом, поедая простенький овощной салат и думая на тем, что этот день не совсем похож на предыдущие. Мама точно что-то затеяла. Что-то стремительно надвигается, активно набирая обороты. Интуиция? Может быть, может быть.

— Алекс, милая, ты одна? А где Лера? — на кухне с горой клубники в изящной плетеной корзине появляется мама, ставит на дальний конец стола и направляется к шкафчикам.

Значит, в саду была всё это время, ягоды собирала. Опять варенье собралась делать, понимаю я.

— В моей комнате. Спит. — Пожимаю плечами и возвращаюсь к своему легкому ужину. Но подняв случайный короткий взгляд на мать, усевшейся перед корзиной с огромной пустой чашкой в руках, наталкиваюсь на явное недоумение, читаемое в глазах напротив, и с усталым вздохом роняю: — Ты бы сначала поинтересовалась у нее, что происходит в ее жизни, как она себя чувствует, не нужна ли ей самой психологическая помощь, прежде чем приглашать ее ко мне с целью помочь, приободрить, заставить улыбнуться и «вернуть к жизни», как ты любишь повторять. Знаешь, мам, я не одна в этом мире, у кого завелись тараканы в голове. Не я одна «нуждаюсь в помощи», — продолжаю использовать ее же слова и реплики, которые та неустанно любила повторять перед каждой встречей с психологом или психотерапевтом, пытаясь достучаться до меня и призвать здравый смысл, благоразумие, заверить в необходимости, в целесообразности лечебных бесед, включающих в себя очередную авторскую уникальную методику. По факту же, это было очередное копание в мозгах, завуалированное за красивой формулировкой и специальными профессиональными терминами. Громкие слова, а итог один — скука смертная выслушивать их речи и беспомощные попытки завязать со мной диалог, вызвать здоровый эмоциональный отклик. Какую только эмоцию эти специалисты не пытались у меня вызвать! Но в конечном итоге у них получалось только одно — вызвать затяжную апатию. После таких утомительных сеансов я целыми днями лежала в своей постели, тупо глядя в потолок. Мама обреченно вздыхала, а потом выискивала мне нового специалиста, возлагая на него надежды, которые не оправдали предыдущие его коллеги. — У моих друзей тоже жизненные трудности, они не обязаны скакать возле меня и пританцовывать, веселить и сопли подтирать, — с раздражением заканчиваю я и, резко вскочив, бросаю на стол вилку, та звонко ударяется о край тарелки, отскакивает; хватаю с колен вафельное полотенце и, яростно сжав в кулаке, отправляю туда же, на стол, после чего ухожу к себе.

С каких пор мы с мамой перестали понимать друг друга? И когда мы в последний раз нормально беседовали? И хочу ли я этого? По-моему, я уже ничего не хочу.

Читаю в постели биографию итальянской актрисы Софи Лорен. Даже тут, со вздохом отмечаю я, прослеживается тернистый путь от бедности, боли к счастливой жизни, говорится о ее великой истории любви с Карло Понти. М-да, от нее, очевидно, никуда не деться, нынче о любви пишется не только в романах. Она, вынуждена признать, везде оставила свой след. В каждой хронике. В судьбе каждого человека.

Заметив шевеление рядом, откладываю литературу на прикроватный столик.

— Ты как? — обращаюсь я к подруге, неуклюже растирающей сонные, опухшие от слез глаза. Открывает сначала один глаз, потом второй.

— Я что, заснула прямо на твоей кровати? — с хриплым протяжным стоном отзывается та.

— Ничего страшного, — уверяю я, ободряюще сжав ей пальцы.

— Мне нужно домой. — Лениво приподнимается, прислонившись к изголовью кровати, принимается шарить по карманам джинсового сарафана. — Родители меня, наверное, потеряли и с ума сходят от неизвестности. Да где этот чертов телефон?!

Хватаю айфон подруги со столика и протягиваю ей.

— Вот он. Не волнуйся, родителям я твоим сообщила, где ты. Сказала, что с тобой всё в порядке и что ты сегодня переночуешь у меня.

— Правда? — вяло переспрашивает Лера, и я киваю:

— Да.

— Спасибо, — тихо роняет она, благодарно глядя мне в глаза.

— Брось, не стоит… Может, ты еще поспишь? — предлагаю я, прекрасно видя ее состояние. Выглядит она неважно.

— Нет, не хочу. — Она тягостно вздыхает, задумчиво поджимает губы.

— Почему голубой?

— А? — рассеянно.

— Почему решила покрасить волосы в небесно-голубой? — спрашиваю я, прикоснувшись к ее локонам.

— А это… не знаю. Наверное, хотелось… стать Мальвиной, — с грустной усмешкой.

Наверняка перекрасила свои светлые волосы после расставания с парнем. Типичное поведение для девушек. Думаю, не стоит сейчас заострять на этом внимание. Только лишний раз травмировать ее.

— Как учеба? Макс говорил, у тебя экзамен последний остался? — меняю я тему.

— Ага, — безрадостно отвечает Лера, — но я решила, что сдам его в сентябре, на переэкзаменовке.

— Понятно.

Тишина.

— А я в Европу еду, — вдруг сообщает после долгой паузы. — На лето. С родителями. Завтра, — отрывисто добавляет она.

— Это же здорово.

Да, думаю, именно это ей и нужно сейчас. Отвлечься. Переключиться. Ее родители это понимают, и потому увозят.

— Наверное, — слегка отстраненно роняет она, но вдруг сбрасывает с себя уныние, натягивает подобие улыбки и спрашивает: — Ты-то как? Я так и не поняла, что с тобой случилось. Расскажи мне.

Резкий поворот, скажу я. Не уверена, что нужно грузить ее и без того плохо соображающую голову лишней, далеко не веселой информацией. Она слишком близко воспримет к сердцу мой рассказ.

— Давай ты вернешься с каникул, и я тебе всё расскажу. Договорились?

— Снова что-то ужасное произошло, да? Егор тебя снова похитил? — не сдается она. — Ты поэтому замкнулась в себе? Ни с кем не хочешь говорить? Стала безэмоциональной? — замечает она, нахмурив брови. — Скажи, что он с тобой сделал?