Чтение онлайн

Накануне мы не видали ее, потому что она была в гостях.

— Вот и гостьи мои! — обратилась к ней Татьяна Петровна, поздоровавшись с нами.

Анфиса Павловна подошла ко мне и со словами: "Очень приятно познакомиться!" — облобызала меня.

— Ты, Генечка, будь с ней осторожна, — сказала мне Лиза, как скоро остались мы с ней одни, — это такая змея, сейчас насплетничает.

Татьяна Петровна приказала сшить мне два приличных платья на присланные со мной тетушкою деньги, и потому вскоре я могла, уже не краснея, занять место в ее гостиной, где изредка появлялась какая-нибудь нарядная гостья большого губернского света, заезжавшая после поздней обедни, а по вечерам собирались Нил Иваныч, Антон Силыч и две или три пожилые приятельницы. С прочими Татьяна Петровна была знакома только по визитам, для поддержания веса в обществе.

Татьяна Петровна, я думаю, не могла не чувствовать некоторого удовольствия, когда за пяльцами в ее пустой диванной поместились два молодых веселых существа. Не думаю, чтоб ей, как ни черства она была по наружности, была противна наша тихая между собою болтовня и дружный смех, на который она и сама иногда благосклонно улыбалась. Она нередко, с худо скрытою досадой, высказывала свое мнение, что мать моя сделала большую ошибку, поручив мое воспитание моей тетушке.

— Конечно, — говорила она, — сестрица добра и нельзя отнять у нее многих достоинств, но не по ее характеру и не с ее средствами воспитывать молодую девушку хорошей фамилии. У меня Генечка была бы совсем другая. Танцевать не умеет, по-французски не говорит! Жалости достойно! Теперь она, конечно, этого не чувствует, а ведь кто знает? может быть, ей придется жить и в свете: тогда приятно ли будет?

— Тетушка, — сказала я, будьте столько добры, поучите меня французскому языку!

— Отчего же нет? — отвечала она, — хоть и поздно, но если будет свое старание, ты еще можешь сколько-нибудь успеть.

Лиза немало ворчала на меня за эту выходку.

— Вот, — говорила она, — очень нужно было навязать себе такую заботу, учи на память, пиши да переводи; да я бы тысячи рублей не взяла. Будто без французского языка нельзя прожить весело! Я удивляюсь, Генечка, что у тебя за страсть учиться. Мне и Павла Иваныча уроки так надоели до смерти. Одна арифметика, бывало, с ума сведет.

Я училась усердно и успешно, опережая уроки Татьяны Петровны, легко и скоро перешла трудности первоначальных правил и заслужила не только одобрение, но и удивление учительницы.

Наконец после недельного нашего пребывания у Татьяны Петровны, приехал и жених Лизы, задержанный прежде какими-то делами.

Это был небольшого роста молодой человек, с одною из тех неопределенных физиономий, о которых, когда видишь их в первый раз, думается, что где-то мы встречали их прежде. Он был неглуп, веселого характера и имел приятный голос; целовал у Татьяны Петровны ручки, называл меня сестрицей, хотя я решительно не могла понять, с которой стороны я приходилась ему сродни. Ждали только генерала, чтоб сделать формальную помолвку, ибо Лиза уже отпраздновала день своего рождения, в который ей минуло шестнадцать лет. На свадьбу выписывали и Марью Ивановну.

Татьяна Петровна оказывала особенное расположение к жениху, называла его Федюшей и давала ему тысячу мелочных поручений, которые он выполнял исправно.

Девичья была завалена лоскутками от шившегося приданого, на которое Анфиса Павловна поглядывала с худо скрытою завистью. Я смотрела на все эти приготовления с безотчетным любопытством. Мысль о супружестве в первый раз ясно пришла мне в голову со всем ее важным и страшным значением. Я втайне удивлялась спокойствию Лизы, которая так легко, будто шутя, брала на себя великую ответственность составить счастье другого человека. Иногда же, глядя на всю суматоху, окружавшую невесту, на внимание к ней всех и каждого, на праздничный вид, который она разливала вокруг себя, я думала, что быть невестой весело…

Приехал и генерал, столь нетерпеливо ожидаемый, плотный, плечистый старик, с широкими черными бровями и с сильною сединой в густых волосах, принявших от нее стальной цвет. Голос у него был резкий, скрипучий, глаза живые и веселые.

Татьяна Петровна встретила его, как родного. Он даже остановился у нее в доме. На меня он мало обращал внимания.

Наступил день помолвки. Призван был священник, освещена большая зала, приглашены были кое-кто из знакомых, которые съехались к девяти часам вечера.

В девять часов Лиза, вся в белом, выведена была торжественно Татьяной Петровной из внутренних комнат. Она и жених, в новом фраке и белом галстуке, поставлены были посредине. Священник прочитал молитву, и обряд обручения был совершен. После начались поздравления, подавалось шампанское.

С тех пор как подруга моя приняла великое звание невесты, интересы наши с каждым днем расходились все больше и больше. К ее жениху я не чувствовала ни малейшей симпатии и не могла тепло и сердечно войти в эту новую ее привязанность. С утра до вечера она была занята или со своим женихом, или примериванием новых платьев. Все это удаляло нас друг от друга и поселяло во мне чувство невольного, грустного отчуждения. Итак, я все более и более погружалась душой в то неопределенное, тягостное одиночество, которое еще тяжелее налегало на меня, когда я бывала окружена посторонними.

Я не могла сойтись дружески ни с одною из немногих знакомых девиц, хотя все они были очень любезны со мной. Странное дело! в доме моей тетушки, будучи почти ребенком, я казалась старше своих лет; теперь же, когда я была почти взрослою, все считали меня ребенком. Может быть, причиной этому была моя неловкость и неопытность в жизни, придававшая, вероятно, лицу моему выражение детской робости.

Татьяна Петровна написала к моей тетушке письмо, в котором ясно и положительно доказала необходимость, для моей же пользы, оставить меня еще на несколько времени в ее доме; моя тетушка не без горя, но со всею покорностью благоразумной, чуждой всякого эгоизма привязанности, согласилась на это.

Я облила слезами письмо доброй тетушки и покорилась новому испытанию. Мне хотелось домой; мне до смерти надоела жизнь у Татьяны Петровны, где ни один отрадный луч не согревал души моей, где самые привязанности были холодны и странны и выражались с какою-то боязнью и принужденностью.

Во сне и в мечтах улыбался мне мирный уголок, откуда веяло на меня любовью и тишиной; там все было мне дорого, близко и знакомо; там была я хозяйка, здесь — девочка, взятая погостить, которой на каждом шагу делают одолжение.

Истинною для меня радостью был приезд доброй Марьи Ивановны, которая также не легко оставляла гнездо свое и вполне сочувствовала мне.

— Не дождешься, когда домой-то! — говорила она на третий день своего приезда в сумерки, сидя в чайной на кожаном диване, — в гостях хорошо, а дома лучше! то ли дело! здесь сиди навытяжку! Всем бы хорошо, да церемонно больно: вот напяливай платок да хороший чепец. Теперь, маменька, я думаю, за чаем, а здесь скоро ли дождешься? в девятом часу пьют! А уж эти поздние обеды, так хуже мне всего! Ты еще долго пробудешь здесь, Генечка?

— Да, — отвечала я со вздохом, — мне хочется учиться.

— Трудно тебе, мой друг, ведь уж ты не маленькая! Вот судьба-то! одну замуж выдают, другую за книгу сажают…Хорошо еще, что охота есть. Маменька затоскуется по тебе. А ведь она предобрая, — обратилась Марья Ивановна к подходившей Степаниде Ивановне, указывая на меня.

— Да в кого злой-то ей быть! — подхватила та, — и маменька-то ее была предобрая, царство ей небесное! Да вот все только невесела что-то. Али с подруженькой-то жаль расстаться?