Чтение онлайн

— Боже мой! — сказала я с горестью, — неужели вы не уверены во мне?

— Я верю тебе, дитя мое, верю, что ты не унизишь себя никаким недостойным поступком; не позволишь ему никакой вольности, да и он сам не позволит себе, ведь он умная и хитрая штука; но он может незаметно опутать твое сердце…

Сомнение, возбужденное тетушкой, бросило на Данарова тень, от которой мне становилось грустно и тяжело.

"Боже мой! — думала я, — неужели и в самом деле я обманулась в нем, неужели он хочет только играть моими чувствами!..".

При одной мысли об этом, лицо мое запылало негодованием и горечью, в груди захватывало дыхание. Я вышла через крыльцо в сад, чтоб утишить душевное волнение, пробежала длинную аллею до конца и почти упала на дерновую скамью. День был сырой и холодный.

— Одни, здесь, в такую сырую погоду! — раздался возле меня голос Данарова.

Я вздрогнула и быстро встала с места.

— Что случилось? — сказал он, взглянув на меня и невольно отступив назад, — что такое? что вы узнали? Отчего, вы так встревожены?

Я успела немного собраться с мыслями, принудила себя улыбнуться и отвечала:

— Ничего, вы испугали меня. Пойдемте домой; здесь в самом деле сыро.

И я пошла вперед. Не слыша за собой шума шагов Данарова, я оглянулась и увидела его стоящим на прежнем месте, неподвижно, со склоненною головой, как у человека, чем-нибудь внезапно пораженного.

Между тем набежало серое густое облако, и порыв ветра рванул ветки дерев; закапали крупные, редкие капли дождя; я оглянулась еще раз: он оставался в том же положении.

— Николай Михайлович! — закричала я ему, — пойдемте же, можно ли оставаться здесь теперь?

Он будто не слыхал меня.

Я воротилась. Лицо его было бледно; ветер волновал его волосы; жизнь будто убежала из его взора; губы сжимались горькою и странною улыбкой. Весь он был проникнут такою безнадежною печалью, что душа моя наполнилась чувством глубокой, нежной, страстной жалости. Сомнения, опасения, наставления тетушки, собственная личность моя — все исчезало перед этим непостижимым чувством… Он так был мне дорог и мил в эту минуту, что если б дуло пистолета угрожало ему, я не поколебалась бы защитить его собою…

— Данаров! можно ли так задумываться, — сказала я, слегка касаясь рукой плеча его. — Пойдемте, смотрите, какой дождь и ветер!

Он быстро поднял голову и огляделся, как человек, пробужденный от сна.

— Пойдемте, ради Бога, — сказал он, — зачем вы остаетесь здесь? так можно простудиться.

— Что же с вами делать? я вас звала, вы не слыхали или не хотели идти.

— Со мной случаются странные вещи: бывают минуты, когда я теряю способность видеть и слышать все, что вокруг меня происходит, и похожу на человека, усыпленного магнетизмом. Я бы должен был предупредить вас и заранее попросить снисхождения к подобным припадкам.

— Они находят на вас так, без причины?

— Зачем вам знать это?

— Нескромность моего вопроса оправдывается живым участием, с которым он был сделан.

— Живое участие рождается от доверия к той особе, которая возбуждает его, иначе оно только обидная жалость. Вы могли бы поверить мне?

— В чем?

— Во всем, безусловно. Я не отвечала.

— Желали бы верить?

— О да, желала бы!

— Не слушайте никого и ничего, кроме вашего сердца.

— Оно, говорят, плохой советник.

Он с волнением провел рукой по лицу и сказал почти с досадой:

— Ну поступайте, как знаете.

— Пойдемте поскорее, — сказала я, — наша прогулка в такое время может показаться очень странною.

— Ах, в самом деле! Не лучше ли вам пройти в ту калитку, а я пойду через балкон; таким образом мы избегнем ложных, глупых толков, которых вы так боитесь. Да, впрочем, — прибавил он, — такая предосторожность напрасна: в комнатах никого нет.

— Как никого нет? — спросила я с изумлением. — Куда же делись Марья Ивановна, Маша, Катерина Никитишна?

— Они все ушли. К Марье Ивановне кто-то приехал: дочь ли, сын ли, не помню хорошенько, и они все ушли туда, к ней.

— Лиза! — вскричала я с живостью. — Лиза! возможно ли! и я почти бежала к дому.

— И вы им рады? — спросил он.

— Как не рада! это подруга моего детства. Как же вы до сих пор не сказали мне, что она приехала?

— Я забыл; этот проклятый сон наяву всему причиной.

— Видно, он был или очень хорош, или очень дурен, что так сильно поразил вас.

— Я не желаю вам подобных снов.

— А вы часто их видите?

— Нередко.

— Говорят, лучшее средство избавляться от тяжелых снов — рассказывать их.

— Я расскажу вам после.

— Едва ли вы после найдете удобное время для этого, общества нашего прибавится.

— А как вы думаете, долго они пробудут здесь?

— Я думаю некоротко, они приехали издалека.

— Сон мой недолго рассказывать: я видел, что я отброшен от всего, что дорого и мило мне, в далекую, безотрадную сторону, где не светит солнце, не цветут цветы…

— Вы хандрите, Николай Михайлович! что вам за охота мучить себя!

Мы были уже в гостиной.

— Может быть, — сказал он, взявшись за шляпу. — Покуда прощайте! В вашем новом обществе я буду несносен сегодня. Постараюсь приехать в другой раз, в лучшем расположении духа.

— Как же вы поедете в такой дождь? это решительно невозможно.

— Напротив, очень возможно, я велю поднять коляску.

— Останьтесь, Николай Михайлович, тетушке будет неприятно. Она не любит отпускать гостей в дурную погоду. Право, подумают, что мы поссорились…

— У вас удивительная способность убеждать, стращая разными предположениями и преувеличениями.

Тетушка вышла к нам, оправившись от головной боли и принарядившись для встречи нежданных гостей, о которых ей уже доложили.

Я пожаловалась ей на упрямство Данарова, и она помогла мне уговорить его остаться:

Вскоре пришла и Катерина Никитишна, вестницей скорого прибытия новоприезжих. Лицо ее сохраняло следы недавних слез, пролитых от умиления при виде встречи матери с дочерью. Она рассказывала подробности этой встречи и прибавила, что, кроме Лизы и ее мужа, приехал еще брат последнего.