Чтение онлайн

— Это дядюшка Василий Петрович?

— Да, ведь ты его знаешь. Что? допекал, я думаю, он покойницу сестрицу, как жил у вас прошедшее лето?

— Случалось.

— Уж я так и думала, как она написала мне, что к вам этот дорогой гость пожаловал.

— Где он теперь служит, тетушка?

— Хорошее место получил; еще, право, он счастлив. После этого тетушка взяла со стола письмо Абрама Иваныча и стала его снова перечитывать.

Я глядела на тетушку, и мне вдруг пришел в голову странный вопрос: могла ли бы она влюбиться?

Однажды я взяла карты и стала их раскладывать перед Татьяной Петровной.

— Что ты это, гадаешь что ли? — спросила она меня.

— Гадаю.

— Будто ты что-нибудь и смыслишь?

— О, я мастерица! Я у Катерины Никитишны выучилась.

— Ну-ка, погадай.

— Извольте, задумывайте.

— Ну, на трефовую даму.

Я разложила карты, движимая каким-то особенным вдохновением.

— Ну что же вам сказать? У этой дамы есть король, который желает ее видеть. Желание его исполнится. У этой дамы на душе есть тайная, глубокая любовь, в которой она не признается никому. Она думает, что о ней не догадывается даже и тот, кого она любит, а он знает это или догадывается. Она не надеется, не ждет ничего, но в жизни ее случится счастливый переворот: ей предстоит дорога. Тетушка улыбнулась и сказала:

— Кажется, ты все врешь.

Она еще никогда так фамильярно-ласково не говаривала со мной.

— Погодите, еще не все, с чем останется.

Я сняла пары, трефовая дама осталась с червонным королем и трефовою девяткой.

— Видите, она не расстанется с червонным королем и будет жить с ним вместе, в одном доме. Дама эта, — продолжала я, выдергивая еще несколько карт, — очень недоверчива; она кажется веселою и покойною, но часто грустит. В ее прошедшем та же любовь и к тому же королю. У нее были враги, но они далеко.

Все это я говорила с важным, таинственным видом.

— Анфиса! — сказала тетушка, — ведь она в самом деле чудесно гадает.

— Я и то слушаю да удивляюсь.

С этих пор, увы, тетушка заставляла меня гадать по нескольку раз в день. Попавши раз на удачную тему, я развивала ее вполовину по картам, вполовину по какому-то смутному инстинкту. Я говорила тетушке такие вещи, относя их к трефовой даме, которые никогда бы не решилась сказать ей без карт. Я осторожно прикасалась к тайным и скрытым пружинам души ее, будила чувства, по-видимому, уснувшие, и поняла, что тетушка не бесстрастна и не стара душой. Каждый раз черты лица ее смягчались и оживлялись, она делалась веселее и говорливее.

Анфиса Павловна тоже попросила меня предсказать ей ее судьбу; я пророчила ей скорое счастливое замужество, и она просияла.

Одним словом, я сделалась оракулом этих двух женщин и могла их огорчать или радовать по своему произволу. С тетушкой устроился у нас даже род некоторой откровенной беседы посредством карт, и из существа лишнего, ненужного я обратилась почти в приятную собеседницу.

Татьяна Петровна вместо прежних строгих предписаний заниматься больше работой сама очень снисходительно позволила мне пользоваться довольно хорошей деревенскою библиотекой ее, так же как и гулять, когда и где мне вздумается.

— Нет, сегодня я даром не буду вам гадать, — сказала я однажды шутя. — Прикажите садовнику поставить резеды в мою комнату.

И горшки с резедой явились на моих окнах.

И так случилось, что одно обстоятельство, по-видимому, ничтожное, имело влияние на домашнюю жизнь мою у Татьяны Петровны!..

Прогулки, как и всегда, доставляли мне большое наслаждение. Уединение деревенской жизни успокоительно действовало на мою душу и целило раны прошедшего. Воспоминание о нем не обливалось уже тою горечью. Правда, часто, когда я уходила в глубину березовой рощи, под шум деревьев, под пение птиц, мне слышались знакомые голоса, виделись родные места… Часто образ Данарова являлся передо мной, будя уснувшее чувство, напоминая сладкие и горькие минуты нашей встречи, и мне бывало грустно-грустно, но сердце мое уже не ныло болью разочарования и досады. Новой любви я не ждала и не просила; я боялась ее, я уже не верила в нее.

Татьяна Петровна вздумала исполнять свое давнишнее обещание — съездить помолиться в монастырь, находящийся верстах в шестидесяти от ее усадьбы. Нас с Анфисой также брала она с собой.

К вечеру на другой день открылся перед нами монастырь, окруженный с одной стороны лесом, на темном фоне которого рисовались его белые колокольни, блестели вызолоченные главы, с другой стороны — озером, неподвижным и чистым, как зеркало. Дорога шла по берегу большой реки, быстрой и шумной от мельниц, устроенных на ней. Справа простиралась обширная лощина, пестревшая стадами и мелким кустарником, слева река катила свои синие воды. Вечер был тихий и ясный и обливал весь ландшафт легким, золотистым светом. Мы остано-вились в монастырской гостинице, где поместилось также несколько семейств, приехав-ших на богомолье по случаю годового праздника в монастыре, и тотчас же отправились ко всенощной. Возвращаясь домой и проходя коридором гостиницы, мы встретили несколько незнакомых лиц, каждый спешил в свое отделение насладиться вечерним чаем. Особенно шумела, зачем не готов самовар, одна толстая помещица, приехавшая с худощавою высокою дочерью в белой шляпке с зеленым вуалем, из-под которого ярко и бойко сверкали ее черные глаза, и двумя маленькими сыновьями, которых вел за руку молодой человек, как видно было, гувернер.

Коридор был освещен одним нагоревшим сальным огарком, но, несмотря на его тусклое мерцание, мне показалось что-то знакомое в осанке молодого человека; я оглянулась на него невольно, пропустив вперед тетку с Анфисой, и оглянулась именно в то время, когда он снял фуражку у дверей нумера и говорил что-то детям: лицо и голос были Павла Иваныча. Я чуть не вскрикнула, чуть не подошла к нему. Но это была одна минута, он вошел к себе, не заметив меня. Я последовала за своими, едва скрывая волнение, охватившее меня при мысли, что старый друг, которому я так верила и которого любила самою первою, хотя и полудетскою, но искреннею любовью, так близко! Да, это был он, это его кроткое, задумчивое лицо, его мягкий, приятный голос и светло-русые волнистые кудри. Он почти не изменился, только одет пощеголеватее, да как будто стан немного сгорбился.

— Неужели ты еще, Генечка, не устала? — сказала мне Татьяна Петровна, — расхажи-ваешь взад и впред. Садись-ка лучше, пей чай.

Я поместилась на диван, которым была заставлена дверь соседнего нумера, занимаемого толстою помещицей; оттуда слышались голоса, к которым я любопытно прислушивалась.

— Павел Иваныч! хотите чаю? — произнес звонкий, свежий женский голос.

— Прошу вас, налейте, — отвечал Павел Иваныч.

— Не надо бы давать вам чаю, не стоите: всю дорогу дремали; на что это похоже! А еще с дамами ехали, куда как любезно!

— Сон в дороге — отрада.

— Ах, Танечка, чего ты только не выдумаешь? Не спи, человек, когда спать хочет! Ведь не всем быть такою бессонною птичкою, как ты, — раздался хриплый, густой голос помещицы. — А я вот и рада бы уснуть, да кашель не дает; привязался, проклятый, другую неделю.

— Это вы, маменька, в жар холодного напились.

— Нет, душенька, не оттого так.

— Хотите папироску? Павел Иваныч! господин философ! я вам говорю…

— Ах, извините! очень вам благодарен.

— "Папироска, друг мой тайный! Как тебя мне не любить!" — запела Танечка, немного фальшивя.

— Татьяна Алексевна! опомнись! где мы? в каком месте? Кажется, не песни петь сюда приехали.

— Ах, виновата — забыла.

Между тем мальчики о чем-то зашумели между собой.

— Вон ученики-то ваши уж скоро подерутся, — прибавила она.

— Господа! в чем дело? Ай-ай! какой стыд так шуметь! Ваня! поди сюда! мне хочется с тобой поговорить…

— Боже мой! что тут за ватага? они покою не дадут! — сказала Татьяна Петровна. — Пересядь, Генечка, на другое место, чего слушать!