Чтение онлайн

Большую часть дня я сидела в своей комнате или гуляла. Татьяна Петровна не только не сердилась за это, но еще поощряла меня одобрительною улыбкою каждый раз, как я приходила к ним после продолжительного отсутствия. С Абрамом Иванычем мне почти не приходилось говорить.

— Что это вы, сударыня, не посидите с нами? — обратился он ко мне однажды, когда я вошла в комнату, где они играли, — или вам со стариками скучно?

— Какие же вы старики? — подхватила Анфиса Павловна.

— Да уж против нее-то старик… Где это вы изволили пропадать? — спросил он меня шутливо.

— В своей комнате.

— Чем же это вы занимались?

— Работала, потом читала.

— Романы все почитываете! молодые девушки живут романами: у них и в голове романы, и в жизни романы… Я думаю, воображение-то, воображение как работает! Ну что же, вы уж составили себе, этак, идеал какой-нибудь? Что он с усами, в мундире, с эполетами.

— Глупа будет, если станет составлять себе пустые идеалы; ей не надобно еще о них и думать в ее годы, — сказала Татьяна Петровна. — Я бы ей и книг-то не дала читать слишком серьезных для ее лет, да она еще у сестрицы начиталась.

— Пылкая головка! — сказал гость.

— Да! есть тот грешок. Мы и ветрены немножко, да и упрямства в нас немало.

— Одним словом, огонек! — сказал генерал и пристально посмотрел на меня.

— Отойди-ка, Генечка, от света, — сказала Татьяна Петеровна. — Вон сядь там на кресло. И она указала на место в простенке, за спиной у гостя.

— Как же, сударыня, я к вам этак буду спиной… Уж извините.

— Охота вам церемониться с ней, Абрам Иваныч, она еще гребенок.

Тут только заметила я, что Татьяна Петровна была одета наряднее обыкновенного; что чепчик на ней был новенький, с палевыми лентами; что хотя он был слишком легок и щеголеват для ее лет, а все-таки шел к ней; что черное шелковое платье с мантильей делало ее тоньше и стройнее обыкновенного; что со щек ее не сходил румянец и кожа на лице была белее прежнего; даже довольно заметные морщины около глаз будто исчезли.

Часто они втроем просиживали далеко за полночь, отпустив меня наверх; и в тишине в мою комнату, которая находилась над гостиной, доносились звуки разговора и громкий смех гостя. Иногда я еще не спала, когда Анфиса приходила к себе, и я слышала, что она часто вздыхала и даже плакала.

Однажды утром Степанида Ивановна разбудила меня следующими словами:

— Вставай, матушка, пора! Тетеньку проспала. Я не поняла ее.

— Как тетеньку проспала? — спросила я с изумлением.

— Да так. С новым дяденькой вас поздравляю. Тетенька сегодня изволили обвенчать-ся. Поехала к ранней обедне да и обвенчалась с Абрамом Иванычем.

Я подумала, что это мне видится во сне.

— Да извольте вставать, ведь я правду говорю. Из другой комнаты слышались рыдания.

— Вон Анфиса-то Павловна надсаждается! Она сама надеялась, да где же? куда ей генеральшей быть! уж наша-то настоящая генеральша, король-барыня! Только поздненько надумала замуж-то выйти. Ох, грехи людские! о душе бы лучше подумать…

Я была в совершенном недоумении и пошла проведать Анфису.

Она сидела, одетая в кисейное платье, и плакала.

— О чем вы плачете? — спросила я ее.

— Вот вам и гаданье! — вскричала она, — нагадали хорошо! Вот вам и свадьба! Радуйтесь!

— Да я беды еще не вижу.

— То-то, молоды вы! Теперь уж Татьяна Петровна не та будет, вспомните меня. Прежде у нее были вы да я на первом месте, а теперь уж ей не до нас, — теперь своя забота. До сих пор только ей надо было угождать, а теперь ей-то угодите да и дядюшке-то. Вот поживите, так увидите, что я правду говорю… Да что вы это не одеваетесь? Ведь сейчас приедут. Прислали человека из церкви, чтобы все приготовить. И дворня уж собралась поздравлять; вон все ждут у крыльца.

Вы оденьтесь получше, — прибавила она, махая себе в лицо платком, чтобы освежить заплаканные глаза.

Мне стало жаль ее; я видела, что у нее разбилась последняя надежда, что блестящая мечта ее рассыпалась прахом. Я подумала, что, может быть, в жизни она ни от кого не видала нежного участия, искренней ласки, что оттого она и сама такая сухая…

— Успокойтесь, все пойдет хорошо, еще, пожалуй, и лучше прежнего, — сказала я.

— Эх, полноте-ка! — отвечала она раздражительно, — что пустяки-то говорить, одевайтесь лучше, а то не поспеете поздравить.

Только что успела я надеть свое парадное белое платье, как вбежала одна из горничных и, запыхавшись, проговорила: "Уж подъехали!".

Мы с Анфисой сошли вниз и прошли в гостиную доживаться молодых, принимавших поздравления дворни.

Наконец они вошли. Для меня было что-то чрезвычайно неловкое в этом поздравлении; я пробормотала его кой-как и была радехонька, когда Татьяна Петровна прервала его поцелуем и словами:

— И тебя поздравляю с новым дядюшкой, старайся снискивать его расположение, от этого будет зависеть для тебя многое. Вот, Анфиса, — прибавила она, — теперь мы нашли с тобой хозяина и покровителя, а я друга, который, надеюсь, до конца будет любить меня. Десять лет я привыкла считать его за родного и благодарю судьбу, что она наконец соединила меня с ним.

Анфиса Павловна отвечала приличными фразами. Дядюшка, еще вчера мне посторонний, наградил меня родственным поцелуем и сказал шутя:

— А вы, сударыня, теперь… о, смотрите! ведь дяди ворчуны, строгие! Я буду за вами глядеть, чтоб какие-нибудь этакие усики не соблазнили… Ведь огонек, огонек!.. Татьяна Петровна вас побаловывает.

Шутки эти мне не совсем понравились, и я ничего не отвечала.

За обедом пили шампанское. На другой день послали в город к знакомым с извещениями о бракосочетании тетушки и с приглашениями на обед, назначенный через неделю.

Отпировав свою свадьбу обедом, на который съехались большею частью люди пожилые, служащие со своими супругами, — девиц не было ни одной, а потому дело обошлось без танцев и музыки, — молодые зажили жизнью однообразною и мирною.

Новый дядюшка стал заниматься хозяйством; сперва он советовался с тетушкой, но вскоре она отдала все на его волю. Не знаю, как он распоряжался хозяйством, только Степанида Ивановна стала вздыхать и охать о грехах людских громче и чаще прежнего. И когда я спросила однажды о причине ее вздохов, она сказала:

— Ну, матушка, уж теперь другие порядки завелись…

— Какие же?

— Да уж все не по-прежнему. Мужикам стало тяжеленько, оброку прибавили. Видно, отошла коту масленица. И управителю-то хвост прижали, сменяет сам-то.

В другой раз она вошла ко мне, пылающая гневом.

— Как бы моя была воля, так взяла бы я этих девок да уж так бы отодрала, — вскричала она.

— За что же? — спросила я.

— А за то, чтобы они, прости Господи, как бесы не вертелись перед барином. А ему-то с седыми волосами, как не стыдно!