Чтение онлайн

Чтобы хорошо справляться с управлением государством, император нуждался во многих современных атрибутах успешного лидера. Политика и администрирование – тяжелое дело: правителю необходимы были выносливость, психическая и физическая сила, а также уверенность в себе. Он должен был иметь устоявшиеся суждения о проблемах и людях, и отчасти они складывались сами собой, а отчасти становились продуктом образования и опыта. Чтобы расставлять приоритеты, оценивать противоречащие друг другу рекомендации и определять цели в соответствии с потребностями, императору нужна была хорошая голова на плечах. Чтобы внедрять меры, сопротивляясь инерции и оппозиции, ему было не обойтись без решимости. Не менее важен был и эмоциональный интеллект, который позволял ему выбирать мудрых и верных советников и помощников, а также руководить ими. Ни в одной администрации, не говоря уже об огромной империи, ни один лидер не может обойтись без таких последователей. Назначение на должности подчиненных, которые, как известно монарху, превосходят его по некоторым параметрам, требует не только уверенности в себе, но и скромности.

В отличие от современных лидеров мира политики и бизнеса, положение императора предполагало, что он хотя бы мог не рассматривать этих людей в качестве потенциальных соперников или преемников. В одной сильной работе о лидерстве подчеркивается, как важно, но при этом сложно директору нащупать “желаемый баланс между теплотой в отношениях и соблюдением дистанции”. Императорам это давалось и того тяжелее, ведь они были одновременно и священными фигурами, и людьми, глубоко вовлеченными в администрирование и политику. Тем не менее самые успешные императоры умели вдохновлять людей, руководить ими и сохранять их расположение.

В своем исследовании британских и американских премьер-министров и президентов последних лет Дэвид Рансимен пишет, что “самопознание, вероятно, можно считать самым ценным ресурсом в политике”. Кете де Врис согласен с ним и приводит в подтверждение цитату из Конфуция: “Тот, кто побеждает самого себя, – самый сильный из воинов”. Это относилось и к императорам. Пробыв у власти много лет, некоторые современные лидеры и директора теряют связь с реальностью и становятся жертвами надменности и мегаломании: “… их грандиозное чувство собственной важности и уверенность в том, что им многое позволено, в конце концов оборачиваются им во вред”. У императоров было куда больше оснований поддаться таким искушениям. Но для императора прямым путем к катастрофе была вера в официальную идеологию, которая провозглашала его благодетельным, всемогущим, всевидящим и практически богоподобным10.

Если современные исследования лидерства, проводимые в школах бизнеса, могут многое сказать о том, как быть успешным императором, то мемуары Людовика XIV содержат прекрасные советы для любого, кто хочет стать лидером. Его воспоминания – золотая жила для людей, которым интересно ознакомиться с представлениями прекрасно осведомленного человека о том, как быть великим монархом. Эти мемуары не предназначались для публикации, а были написаны как руководство по управлению государством для наследника короля. Людовик писал, что монарх великой страны обязан ставить перед собой большие и амбициозные цели, а затем направлять свое внимание и ресурсы на их достижение. Интересы монархии всегда должны стоять выше удовольствий и склонностей короля. Искусство управления государством требует четкости при постановке целей, но гибкости при выборе тактики. Обстоятельства в политике меняются час от часу, и правитель должен уметь подстраиваться под них. В вопросах внешней политики и ведения войн, – которые Людовик считал ключевыми в правлении великого монарха, – к выбору тактики следует подходить рационально и осторожно, но считать положение и величие Франции важнейшими стратегическими ориентирами. Решения следует принимать с учетом всей доступной информации. Выбор талантливых министров – “главная задача монарха”. Он должен подталкивать своих советников к честности, поощряя и продвигая тех, кто расходится с ним во мнениях и говорит ему то, чего он слышать не хочет. Монарху следует без колебаний назначать на должности сильных, амбициозных и умных министров. Его положение, возможность покровительствовать достойным и вознаграждать лучших дают ему контроль над подчиненными. Но чтобы эффективно управлять ими, он должен быть грамотен и сведущ. Это требует и усердной работы, и открытия множества каналов информации. Но главное – монархи должны знать самих себя и “уметь судить себя со всей строгостью”. Людовик занимал высочайшее положение и одновременно был глубоко погружен в реалии человеческой природы и политики. Он предупреждал наследника, что монарха осаждают просители, жаждущие покровительства. Проще всего давать им желаемое, делая комфортной собственную жизнь и получая репутацию щедрого правителя, но никакая государственная казна не выдержит натиска всех, кто ищет благосклонности. Одна из сложнейших задач монарха – сберегать казну, но делать это с достоинством, чтобы не оскорбить гордых аристократов, обычно первыми стоящих в очереди просителей11.

Разумеется, Людовик XIV был не только политиком и администратором. Он совмещал современные роли гаранта власти, главы государства и главы правительства. Он правил с верой в то, что он божий помазанник, а его семья владычествует во Франции более семисот лет. Не все монархи были столь же уверены в себе. Пожалуй, самой известной книгой о королевской власти можно считать “Государя” Никколо Макиавелли. Она имеет ценность для любого лидера. Джеффри Скиллинга, бывшего директора корпорации Enron, сегодня отбывающего долгий тюремный срок, “порой называли «Государем» в честь знаменитого трактата Макиавелли. Новых сотрудников даже обязывали прочесть «Государя» от начала до конца в рамках инструктажа при выходе на работу”. В некоторых отношениях мир, где человек человеку волк и где процветала Enron, напоминал мир новоявленных деспотов и династий, правивших итальянскими городами-государствами XVI века, в котором жил Макиавелли. Он походил и на мир римских императоров, откуда Макиавелли черпал множество примеров для своей книги. Сам Макиавелли отмечал, что были и значительные различия между политикой итальянского деспотизма и Римской империи, с одной стороны, и давно установившейся и легитимной династии – с другой. Например, Макиавелли не советовал государю назначать премьер-министра главой правительства, а генерала – командующим армией, опасаясь захвата власти. Чтобы обеспечить выживание империи и династии, императорам без этого было не обойтись. Большинство династий и императоров, изучаемых в этой книге, были достаточно легитимными и потому практиковали такие назначения. На примере Людовика XIII и Ришелье мы увидели, насколько это важно. Если Франция смогла стать лидером в Европе благодаря их отношениям, то в Пруссии аналогичную роль сыграли отношения Отто фон Бисмарка с королем и впоследствии императором Вильгельмом I12.

Императоры, которые в наибольшей степени соответствовали модели Макиавелли, были основателями династий. В отличие от подавляющего большинства императоров, о которых я пишу, они не унаследовали ни престол, ни легитимность, а их власть не была основана на инерции или силе привычки. Они, по сути, вели собственную битву в змеином гнезде политики, а не стояли выше него, что в определенной мере позволялось легитимному императору из старой династии. Основателям династий необходимо было владеть всеми темными искусствами Макиавелли. Обычно им нужна была и некоторая харизма. Понятие харизмы в политическую дискуссию ввел Макс Вебер – самый известный социолог начала XX века. Определение, которое дал харизме Вебер, было нечетким, и впоследствии понятие стало шире. Оно зародилось в Древней Греции, откуда и пришло его название. Его применяли к человеку, который обладал такими сверхчеловеческими качествами и творил такие великие дела, словно боги ниспослали ему особый дар. Харизма была тесно связана с героизмом в бою. Она была главным образом свойственна мужчинам. В представлении Be-бера харизматиками были ветхозаветные пророки. Харизма лидера привлекала к нему сторонников – особенно в беспокойные времена, когда ломались устоявшиеся институты, законы и нормы13.

Вебер проводил четкое различие между господством, основанным на личной харизме, и господством, укорененным в древних традициях, институтах и иерархических структурах. Несомненно, он знал, что некоторые наследственные монархи тоже обладали немалой личной харизмой и эксплуатировали ее, – и самым ярким примером здесь служит Александр Македонский. Тем не менее различие, проведенное Вебером между двумя типами господства, существует и имеет важность. Харизматическое господство – это господство личное, преходящее и часто представляющее собой как причину, так и следствие дестабилизации. Наследственный монарх, напротив, должен ставить свою личность ниже интересов коллективов – семьи, к которой он принадлежит, и владения, которое он унаследовал от предков и за чью судьбу несет ответственность. Наследственная монархия обычно основывалась на порядке, стабильности и традиции. Классический древнегреческий герой стоял выше всех законов и норм. Он был прототипом европейского романтического гения XIX века. Один автор говорит о “безумии и переизбытке харизмы”. Такой человек мог использовать свою харизму, чтобы вдохновлять массовое неповиновение и даже бунт против устоявшейся династической власти. Но еще опаснее для правителя была найденная Вебером связь между харизмой и свойственной или приписываемой пророку способностью служить посредником между человеком и Богом. Массовые милленаристские восстания, спровоцированные пророками, были кошмаром для императоров. Они случались время от времени, например в Китае. Последнее из них – восстание тайпинов – продолжалось с 1845 по 1864 год и описывалось как крупнейший бунт в истории человечества, который, как считается, унес больше жизней, чем Первая мировая война. Харизматичные пророки представляли особую угрозу для исламских империй. Один из них, сефевидский шах Исмаил, преобразовал ближневосточную политику в начале XVI века и сделал Иран родиной шиитской веры14.

В этой книге я уделяю относительно немного внимания основателям династий. По определению они отличались от подавляющего большинства императоров, которых видела история. У них были другое воспитание, другое мировоззрение и другие таланты, чем у наследственных монархов, которые стали объектом моего исследования. Наследственная власть – третий из четырех ключевых элементов в портрете императоров, которых я изучаю. Политика, специфичная для наследственной монархии, – одна из основных тем моей книги. Наследственная монархия предполагает, что семьи передают власть из поколения в поколение, то есть формируют династию. Стоящие у власти семьи по динамике схожи с обычными, но в их случае динамика может иметь важные политические последствия. Братья могут быть как близкими друзьями, так и соперниками. Тенденция, преобладавшая между братьями королевской крови, существенно влияла на стабильность и даже на выживание династий. В монархиях, где система престолонаследия предполагала, что сыновья императора будут бороться за престол, ожесточенной вражды было не избежать, поскольку проигравшие погибали. Такой традиции придерживались династии Османов и Великих Моголов. Как в обычной жизни, так и при королевском дворе матери и дочери могли соперничать за влияние на своих сыновей и мужей. Даже в первые годы XX века соперничество между женой и матерью последнего российского императора Николая II (1894–1917) имело важность главным образом потому, что женщины придерживались полярно противоположных политических стратегий и продвигали разных кандидатов на высокие должности. В первые десять лет правления на Николая больше влияла мать. В остальные годы он больше прислушивался к жене15.

В императорских монархиях, как и во всех обществах до наступления Нового времени, женщины обычно подчинялись мужчинам. Они редко оказывались у власти. Не считая нескольких небольших африканских государств, престол нигде не наследовался по женской линии. Тем не менее в силу базовых реалий наследственной монархии женщины получали немалую власть. Им было доступно крайне мало официальных должностей, но в большинстве династических государств покровительство значило не меньше, чем собственно власть. При дворе женщины часто становились влиятельными покровителями, которые оказывались в центре сетей, образованных королевскими и аристократическими семьями и формирующих ядро политической системы. Монарх был верховным источником благодеяний и власти. Доступ к нему считался величайшей из наград. Любой придворный мечтал о возможности часами оставаться с монархом наедине. Естественно, больше всего шансов на это получали сексуальные партнеры правителя. Преемственность всегда лежит в основе политики. В современных демократиях политики одержимы опросами общественного мнения и выборами. В наследственных монархиях преемственность определялась биологией. Суть здесь, впрочем, проста. Исторически женщин несложно было держать на расстоянии от армий, государственных аппаратов и судебных органов, но никто пока не придумал способ отлучить их от семейных дел и вопросов продолжения рода16.

Врагам наследственной монархии женская власть казалась еще более коварной, поскольку была отчасти неформальной и скрытой за стенами личных покоев короля. Как и британские пуритане XVII века, французские якобинцы связывали монархию с женскими интригами и злоупотреблениями, грехами и излишествами двора. Они противопоставляли этот мир своему исключительно маскулинному идеалу честных и добросовестных республиканцев, вооруженных граждан. Многие министры в наследственных монархиях разделяли недоверие якобинцев к женщинам. Официальная конфуцианская идеология была не менее пуританской и мизогинистской, чем якобинство. В глазах конфуцианских чиновников император, который тратил время, любезничая с наложницами, не говоря уже о том, чтобы прислушиваться к их советам относительно политики и назначения на должности, попирал вселенский порядок. Китайцы испытывали к женскому влиянию особую неприязнь, поскольку оно осуществлялось за стенами гарема, вход в который был закрыт для всех мужчин, кроме императора и евнухов. Тем не менее, хотя министрам и претило женское влияние, они понимали, что им не остается ничего, кроме как налаживать отношения с женщинами, имеющими подход к их императору17.

Оценка женского влияния быстро привлекает внимание к противоречию между структурой и биографией, лежащему в основе этой книги. В большинстве империй мать императора стояла выше его жены. Так всегда было в китайских и османских гаремах. Королева-консорт в Европе теоретически занимала более сильное положение не только в сравнении с османскими, могольскими и китайскими наложницами, но даже в сравнении с китайскими императрицами в большинстве династий. В христианских монархиях правитель мог иметь лишь одну жену, получить развод было чрезвычайно сложно, а наследниками престола становились только законнорожденные дети. В Китае императрица-консорт занимала более низкое положение, чем ее свекровь, жен можно было списывать со счетов, а некоторые династии даже не давали их сыновьям преимуществ перед сыновьями наложниц при наследовании трона, хотя в некоторых случаях императрицам позволялось “усыновлять”, то есть некоторым образом экспроприировать, сыновей наложниц. Тем не менее такие обобщения – в лучшем случае лишь часть истории. Влияние женщины прежде всего зависело от того, в каких отношениях она состояла с мужчиной, обладающим верховной властью. Из всех аспектов жизни ни один, пожалуй, не поддается обобщению так плохо, как отношения между мужчиной и женщиной. Положение и статус жены Людовика XV, Марии Лещинской, делали ее в некотором роде неприкасаемой: она была пожизненной королевой и матерью наследника престола. Ни у кого, однако, не возникало сомнений, что в сфере покровительства и политики она имела гораздо меньше влияния, чем фаворитка короля маркиза де Помпадур18.