Чтение онлайн

Большинство империй и императорских монархий было основано военачальниками. Это справедливо даже для коренных китайских династий Хань, Сун и Мин. В долгосрочной перспективе на первый план обычно выходили религиозные и культурные нормы. Конфуцианский и буддистский монарх был мудрецом и моральным компасом, а не воином, но некоторые китайские монархи из полностью коренных династий стремились к военной славе, а большинство сохраняло за собой последнее слово в вопросах генеральной стратегии и назначений на высшие военные посты. Европейские феодальные монархи и потомки воинственных кочевников, напротив, чтили свои военные традиции и должны были поддерживать их, чтобы сохранить уважение благородных элит. Стремление к военной славе порой приводило монархов к катастрофе. С другой стороны, победа на поле боя почти во всех империях приносила императорам величайшую славу и легитимность. В военном лагере император мог ощутить дух товарищества и свободы, который непросто было отыскать в его дворце и при дворе. Кроме того, правитель с военным опытом порой имел лучшую подготовку и закалку, когда возникала необходимость в кризисном менеджменте и быстром принятии решений перед лицом большой опасности и неопределенности.

Еще сильнее, чем большинство государств, империя нуждалась в мощной, но верной армии, которая сокрушала врагов из чужих стран, но при этом не представляла угрозы для собственного правительства. Римская императорская монархия хуже всего сочетала военную мощь с лояльностью. Периодические военные перевороты и гражданские войны между генералами принесли империи немало вреда. Главной причиной этого была слабость династического принципа в Риме. Из всех империй, изучаемых в этой книге, лучше всего этот принцип соблюдался в империях феодальной Европы и Европы раннего Нового времени. Это объясняет, почему европейские армии раннего Нового времени были одновременно и грозными, и лояльными. Монархи и офицеры благородных кровей происходили от феодальных воинов и имели одинаковые ценности и амбиции. Их сплачивали общий опыт, ритуалы, истории об отваге, традиции и чувство, что им отведены лишь временные роли в долгой эпичной семейной драме. Как в реальности, так и символически эти армии олицетворяли тесный союз между монархией и классом благородных землевладельцев, который был фундаментом большинства европейских государств раннего Нового времени. Форма офицера связывала его с его монархом и имела огромное символическое значение. На форме помещалось немало полускрытых кодов: наиболее очевидными были королевский вензель и корона, но, например, горжет на шее у офицера был последним элементом, оставшимся от рыцарских доспехов феодальной эпохи. Прусские, российские и австрийские монархи с середины XVIII века все реже появлялись на публике не в военной форме. Не стоит также забывать, что военная форма обладает банальной, но огромной привлекательностью. В XIX веке, когда мужской деловой костюм становился все скучнее и формальнее, дизайн военной формы шел в противоположном романтическом и экзотическом направлении. Полуколониальные шотландские килты и казачьи черкески добавляли лоска одеяниям британских и российских монархов эпохи высокого империализма36.

Успешные империи были основаны на тесном и стабильном союзе монархии и землевладельческих элит. В долгосрочной перспективе в старые времена невозможно было поддерживать функционирование единого для всей империи бюрократического аппарата, который был достаточно велик и эффективен, чтобы не принимать в расчет эти элиты и работать напрямую с крестьянами. Союз монархии и местных элит требовал фиксированного соглашения о дележе излишков продукции, изымаемых у крестьянства. Заключить его было непросто. Эксплуатация крестьян не должна была доводить их до погибели, бунта или бегства. До наступления Нового времени все монархии были иерархическими, эксплуататорскими и ориентированными на интересы своекорыстных элит. Они, однако, также заявляли, что служат идеалам справедливости, и это находило отклик у народных масс. Миф о справедливом и великодушном императоре почти всегда играл ключевую роль в том, как императорские режимы представляли себя своим подданным словом, ритуалом и образом. Если реальность категорически не соответствовала этому мифу, возникала опасность. Особенно серьезной становилась проблема в том случае, если внезапно повышались давно установившиеся нормы эксплуатации. Даже без учета алчности и нерадивости монархов и аристократов, трудность заключалась в том, что плохие урожаи, погодные условия и масса природных катаклизмов легко подрывали неизменно хрупкий привычный порядок взаимодействия между императором, элитами и крестьянами. Его подрывали и растущие внешние угрозы, которые вынуждали монархию увеличивать численность армии и повышать налоги37.

Элиты, естественно, не стремились делиться своими излишками с монархом, особенно если видели в нем иностранца, который жил далеко от них. Их нужно было убеждать в необходимости этого. Обычно, особенно в первые десятилетия правления династии, без принуждения не обходилось. В более длительной перспективе элиты нужно было привязывать к монархии, взывая к личной заинтересованности и чувствам культурной, идеологической, религиозной и солидарности. Королевские дворы часто играли главную роль в укреплении союза между монархами и высшим эшелоном элит. При дворе распределялись блага, на которых основывалась политика императорской монархии. Двор мог быть великолепной ярмаркой невест для аристократических семейств. Там монарх и аристократ налаживали личный и порой даже неформальный контакт. Часто двор становился площадкой для всевозможных развлечений: музыки, театра, бесед. Монарх мог выступать в роли щедрого хозяина. Королевская охота, распространенная почти во всех евразийских монархиях, отчасти заменяла войну в качестве арены для мужского товарищества, а также для демонстрации смелости и искусства верховой езды38.

Придворные были и зрителями, и участниками блистательного, тщательно срежиссированного балета, в центре которого стоял монарх. На официальных мероприятиях каждый шаг и жест правителя должен был источать величие, внушать трепет и свидетельствовать о великодушии. Восседая на троне, монарх был окружен роскошно одетой стражей и придворными, занимающими места в соответствии со своим положением. Это отражало ключевой принцип иерархии, которая определялась близостью к монарху. В определенной степени это наблюдалось при дворе всех императоров, от династии Ахеменидов в V веке до н. э. до Людовика XIV и далее. Когда мы сегодня смотрим на какую-нибудь гигантскую картину с изображением придворного мероприятия, где присутствуют аристократы в причудливых париках и огромных юбках, происходящее на полотне кажется нам абсурдным, поскольку скрытые в ней коды потеряли актуальность и общепонятность. Но в свое время изображенные на картине люди “считали” бы все в мельчайших подробностях, поскольку расположение фигур, одежда и рыцарские ордена многое рассказали бы о каждом из присутствующих.

Тем не менее пример Людовика XIV обманчив, а идея о короле-антрепренере не универсальна. Даже по европейским стандартам французский король был уникален в том, что постоянно пребывал у всех на виду. Китайские и османские императоры были куда менее заметны. За пределами Европы монарх мог неделями пропадать за стенами своего гарема. Даже на публике он порой бывал недвижим, как статуя. Послы Людовика XIV, отправленные в 1680 году к королю Таиланда, “вошли в совершенно другой мир священного царствования. Здесь они увидели королей, которые сидели на троне, подобно богам”. Послов тайского короля, отправленных в Версаль, в свою очередь поразила неформальность двора, где монарха осаждали толкающиеся придворные, которые искали расположения, пока он прохаживался по коридорам своего дворца, беседуя с доверенными лицами. О многом говорит и разница между главными дворцами нынешних британских и японских монархов. Букингемский дворец и подходы к нему построены для публичных церемоний и показов. Резиденция японского императора представляет собой скромную группу из небольших современных зданий, скрытых от глаз за деревьями императорского сада. В честь коронации Елизаветы II по европейской традиции было устроено роскошное торжественное шествие по улицам Лондона. Самые важные и священные элементы в ритуалах восшествия на престол японского императора осуществляются в частичной, а порой и полной секретности. Они производятся не напоказ и лишены театральности. Предполагается, что наблюдать за ними должны небеса, а не придворные и тем более не народные массы39.

Избитая, но важная мысль состоит в том, что если одни элементы церемониальной роли монарха мог исполнять любой, у кого не было физических и психических изъянов (в том числе ребенок), то другие аспекты работы короля-антрепренера требовали большого мастерства. Хорошей осанки и сильного чувства долга было достаточно, чтобы подготовить правителя ко многим аспектам его церемониальной роли. Как правило, им уделялось немало внимания при воспитании принцев. Часто приходилось приложить большие усилия, чтобы научить молодого принца и принцессу стоять, двигаться, жестикулировать и улыбаться с должным изяществом. В детстве и отрочестве им также объясняли, как наиболее эффектно носить одежду и мантию. В современном мире можно провести параллель с тем, как будущую королеву красоты или молодую модель учат наиболее выигрышно двигаться и демонстрировать свое тело. Порой эта подготовка давалась королевским детям нелегко, особенно если они от природы были застенчивыми и неуклюжими. Тем не менее, если обычный человек и справился бы с церемониальными функциями монарха, одной из важнейших и деликатнейших задач правителя было руководство придворными и системой распределения благ. Эту книгу можно назвать коллективной биографией императоров, она, несомненно, не обходит вниманием их церемониальные роли, но ставит больший акцент на тех аспектах их работы, где важнейшее значение имели их характер и талант40.

Чтобы быть успешным императором, нужно было хорошо справляться с трудной работой. Людовик XIV наслаждался статусом монарха и прекрасно играл свою роль. Но вовсе не всем императорам это давалось легко. Как видно из этой главы, они должны были блистать в целом ряде ролей, часть из которых требовала обладания разными и порой взаимоисключающими качествами. Трудно быть одновременно трудолюбивым главой правительства, едва ли не легендарным символом сакральности, эталоном благочестия и нравственности, верховным военачальником, главным покровителем и образцом великосветской обходительности. Чем-то приходилось жертвовать. Часто существовал и огромный разрыв между претензиями монархии на полубожественную власть и ее способностью реализовывать свои желания и принимать соответствующие меры. “Все политические жизни кончаются падением” – вот девиз, с которым согласились бы многие умные и склонные к самоанализу монархи. Управление империей было сопряжено с колоссальными проблемами. Молодой монарх нередко топил свои печали в вине. По прошествии лет на стареющего монарха часто наваливалась усталость, связанная с неудовлетворенностью из-за неудач. У нацеленных на результат директоров сегодня это называется выгоранием. Однако, в отличие от современного директора, монарх обычно не мог отойти от дел, даже если сам того желал. История знает немало примеров, когда в последние годы долгого правления империя ослабевала, а порой и вовсе рушилась.

Тем не менее дело не всегда сводилось к бессилию и неудачам. Императорская власть могла быть грозной и эффективной. Неудивительно, что чаще всего она со всей очевидностью проявлялась в военной и внешней политике. В моменты кризиса, когда требовались решительные действия со стороны носителя верховной власти, от компетентности императора зависела судьба династии. Лидерские качества также играли важную роль во взлетах и падениях империй в долгосрочной перспективе. Некоторые решения, принятые монархами сотни или даже более двух тысяч лет назад, по-прежнему влияют на современный мир. Сэм Файнер, бывший королевский профессор политики Оксфордского университета, назвал императора, основавшего династию Цинь (221–206/7 Д° н. э.), самым значимым политическим лидером в истории, поскольку он создал модель имперской государственности, которая сохранила Китай единой страной и тем самым оказала решающее влияние на мировую геополитику. Религии, выбранные монархами для себя и своих империй, порой и сегодня определяют границы мировых культурных областей. Показательный пример – обращение императора Константина в христианство. Без императора Ашоки буддизм, вероятно, остался бы одной из многих сект одного из районов Индии и, возможно, со временем исчез бы вовсе. Вместо этого он распространился по большей части Юго-Восточной и Восточной Азии, что невероятным образом сказалось на культуре и системах верований этого огромного региона. Более свежие примеры дает нам Европа XVI и XVII веков. Переход Сефевидов в шиизм и возведение его в XVI веке в статус главной религии Ирана, пожалуй, остается важнейшим фактором в современной ближневосточной геополитике. Императоры имели значение41…

Сельское хозяйство, города, письменность и большинство других элементов того, что мы называем цивилизацией, зародились на Ближнем Востоке. Самым древним сердцем этого региона была Месопотамия – область между реками Тигр и Евфрат. Если бы в этой полупустынной зоне не было рек, там невозможно было бы ни заниматься сельским хозяйством, ни строить города. Со временем под Ближним Востоком стали понимать территорию современных Ирака, Сирии, а также ряда областей Анатолии и Элама (на юго-западе Ирана). Хотя в этом регионе существовало множество народов и языков, единство в нем обеспечивалось тесными торговыми связями, периодическими объединениями в составе той или иной империи и использованием клинописи – особой системы письма, в которой из коротких клинообразных линий собирались неуклюжие символы.

Основными политическими единицами здесь были города-государства, в каждом из которых почитали собственного бога. Уже к началу III тысячелетия до н. э. монархия стала универсальной системой правления. Считалось, что небесный и земной мир существуют параллельно, а царь выступает посредником между ними. Ритуалы и жертвоприношения, которые он осуществлял, помогали ему умилостивить богов и гарантировать благополучие своих подданных. Как наместник и представитель почитавшегося в городе бога царь обеспечивал порядок, справедливость и безопасность. Царская власть повсюду имела и религиозные, и светские атрибуты. В ассирийской пословице, которая на протяжении последующих тысячелетий снова и снова звучала по всему миру, меняясь лишь незначительно, говорилось: “народ без царя подобен стаду без пастуха, толпе без вождя, воде без трубы… дому без хозяина, жене без мужа”. Один современный историк отмечает, что “царская власть казалась месопотамцам такой логичной и справедливой, что они считали ее изобретением богов, сошедшим с небес”. Нам остается лишь гадать, в какой степени народные массы на древнем Ближнем Востоке, а также в большинстве других обществ, существовавших до наступления Нового времени, усваивали и принимали идеологию монархии и элиты, однако до нас не дошло никаких свидетельств о несогласии с ней или о наличии каких-либо альтернатив1.