Чтение онлайн

А разбойник Зурканай как в воду канул, хотя ухо и глаз мы держали востро. Между тем наступила новая жизнь. Лучшие земли — бывшие поля богачей и мечети крестном роздал беднякам, а то, что осталось, перешло в так называемое «Товарищество». Теперь крестьяне сообща обрабатывали землю, пасли скот. Вместо мечети мы открыли клуб, хотя на первых порах неграмотные темные аульчане и слышать об этом не хотели. Мулла имел большое влияние па верующих. В аул приехали первые учителя, и люди потянулись к грамоте, к свету. Только самые отсталые еще ворчали и проклинали новые времена, а молодежь сразу пошла за нами, хоть и трудно было ломать сразу все дедовские порядки.

Помню, как впервые люди увидели патефон. Привез его избач Ахмед, молодой веселый паренек. Собрались все, недоумевают, что можно ждать от какого-то ящика. И вдруг полилась из ящика чудесная музыка, запела Патимат из Закара, а пела она так, что глухой заслушается. И тут выходит старая Аша — мать Мусы–Хаджи и слезно просит Ахмеда:

— Зачем держишь Патимат в неволе, выпусти ее из ящика, дай нам посмотреть на нее.

Ну, тут, конечно, кто подогадливее, засмеялся, а кто и согласился с Ашей. «Выпусти, — говорят, — певицу, Ахмед, а то сами сломаем ящик». Еле успокоились. Каждый день в ауле теперь приносил новости. А как телефон проводили, все не верили, что, мол, как это голос побежит по проводам? Теперь-то наши внуки и телевизору не удивляются, а их деды и представить себе такого не могли.

В общем, дел в ауле было пропасть. Я после смерти Гасан–Гусейна стал секретарем партячейки, а Муса–Хаджи председателем сельского Совета.

Прошло три года, и вдруг до нас доходят слухи, будто в Андийских горах на дорогах Чечни появился разбойник по кличке «Черный». Обычно он нападал на горцев, шедших по лесным дорогам в Чечню на ботлихский базар. Не сиделось нам дома, оседлали коней и в милицию. Так и так, говорим начальнику, хотим ловить разбойника, что-то подсказывало нам, что это наш старый знакомый. Начальник милиции принял нас хорошо, сказал, что оперативная группа уже готовится к операции. Мало того, незадолго два милицейские, переодетые в одежду горцев, отправились на ослах в сторону Чечни. Там этот проклятый Черный обезоружил их и был таков, даже лица его толком невозможно разглядеть — так молниеносно он действует. Правда, один из милицейских мельком заметил, что Черный — парень красивый, с тонкими черными усами и лицом, будто выбитым из бронзы. Но и эти, на лету схваченные приметы, утвердили нас в мысли, что это за птица. Черный — это Зурканай, разбойник и убийца, злейший враг трудового народа.

— Торопиться с выводами не будем, — охладил нас начальник милиции, — но оставлять эту пакость на свободе — позор всем нам. Включайтесь быстро в отряд Махсуда и действуйте. Только предупреждаю, — никаких самовольных шагов, подчиняться приказу. Ну, счастливого пути! И так мы всем отрядом поехали ловить банду Черного. Прямо скажу, хвастун был этот Махсуд великий! Правда, парень был храбрый, пули не боится, но уж больно бесхитростный и горячий. «Они узнают Махсуда!» — говорил он и никаких советов не принимал в расчет.

Шли мы медленно, тщательно прочесывали лес. В одном месте даже заметили недавнее пребывание людей. Кто же может в темном лесу ночевать, кроме разбойников? Но больше пока ничего обнаружить не удалось. Значит, пронюхал Черный, что идет отряд, и скрылся в надежных местах.

В те годы уже шли слухи о начавшейся на плоскости коллективизации, кое–где в горах создавали коммуны, раскулачивали богачей. Их недовольством и пользовались бандиты. Они скрывались в домах раскулаченных, и знали, что их не выдадут. На одном хуторе мы опять было обнаружили следы, правда, двадцатидневной давности. Оказывается, ночью нагрянули разбойники и сняли мед из ульев. Хозяйку с маленьким сыном они связали, бросили у дома. При свете факелов женщина увидела, что лица разбойники прятали под масками. Больше мы ничего не узнали. В одном из ближайших аулов убили председателя сельского Совета. Мы бросились туда. Но оказалось, что это дело рук кулацкого сынка. Мы советовали Махсуду устроить слежку из бедных и честных людей, чтобы в каждом ауле, в каждом хуторе были помощники, но он не соглашался.

— Что мы не мужчины, и не можем поймать эту жалкую банду! — петушился Махсуд.

Наконец, потеряв всякую надежду, мы вернулись в Ботлих. Тут приходит к нам старый чабан и говорит, что видел кучку подозрительных людей в Ботлихе. Обложили мы дозорами базар. И что же оказалось? Двое из банды Черното торговали в тот день бурками. Да, видно, как-то узнали они про нас. Среди торговцев бурками поднялась суматоха — кричали, что бурку украли, в этой-то неразберихе враги и скрылись. Мы заподозрили, что кто-то нарочно устроил эту суматоху, арестовали двоих, но они оказались честными людьми.

Наступила осень, сельхозработы в разгаре, а мы с Мусой–Хаджи вернулись в родной аул ни с чем. Правда, предполагали мы, что Зурканай мог появиться в ауле в любое время, дома у него немало отцовских богатств спрятано, да и родная сестра там.

Мы обыскали весь дом, но золота не нашли, а оно было, это мы точно знали. На допросе старый Осман клялся, что нет у него ничего за душой, но все помнили, каким скопидомом он был, как копил свое богатство, наживал на бедняках. Конечно, не хотел, старый шакал, передать все Советской власти. Где-то спрятал золото, и, видимо, один сын и знал об этом. Наверняка золото приведет Зурканая в) аул.

Мы надежно охраняли Заиру с сыном: этот разбойник мог и ей мстить. Переселили к Заире старого отца. Как раз напротив дома Османа в доме Мусы–Хаджи сделали временно контору Совета с таким расчетом, чтобы активисты по очереди дежурили днем и ночью, не сводя глаз с кулацкого дома. Мы предупредили всех, кто жил на хуторах, мельницах, кто чабанил в горах и на равнинах, чтобы немедленно сообщили в случае появления подозрительных людей.

И вот однажды весной (было это р тысяча девятьсот тридцать первом году) вечером, когда я только что вернулся с поля, прибежал к нам сын Заиры и сказал, что мать просит «кувшин бузы для кунака». Это был наш условный знак, наш пароль. Значит, в доме кто-то появился, я дал мальчику полный кувшин бузы, а сам, сунув в карман пистолет, отправился вслед за ним, да наказал жене срочно сообщить об этом Мусе–Хаджи.

— Вот и братец мой двоюродный явился, — спокойно встретила меня Заира. Я кивнул человеку, сидевшему на коврике. Он ел суп, пил бузу, и, казалось, его только это и интересовало. Он бросил на меня мимолетный тяжелый взгляд из-под густых бровей и опять уткнулся в миску. Одет он был плохо, сверху старой чухи висел кинжал, а карман оттопыривался, не иначе, как там лежит тапанча. В стороне лежали хурджины.

— Салам алейкум, — говорю, — с приездом.

— Ваалейкум садам, — ответил кунак и встал, чтобы подать мне руку, а рука была грубая, крепкая и, видимо, год воды не видела. Сели мы, молчим. Думаю: «Опытная, видать, птица». Бузы я своей отведал. Спрашиваю, куда путь держит кунак. А он плетет что-то насчет хунзахского базара, мол, сам из Тляроты, приехал кочну продавать. Устал, говорит, по дороге и вот зашел в первый попавшийся дом. Спасибо, хозяйка оказалась добрая да приветливая: «Отныне будешь моей куначкой, всегда рад буду у себя видеть».

Тут заходит и Муса–Хаджи. Кунак немного растерялся, но ненадолго. Опять встал, подал руку и Муса–Хаджи. Сел, но вижу, будто на гвоздях сидит или на раскаленных угольях. А Муса–Хаджи так запросто спрашивает:

— Откуда, говоришь? Из Тляроты? Как там мой кунак поживает, Асадулла. Я ведь с ним дороги строил.

— Шив Асадулла, добрый человек, — не моргнув глазом, отвечает | кунак.

— Жив, говоришь, — Муса Хаджи усмехнулся в усы. — Значит, вернулся с того света?

Кунак приподнялся.

— Ты садись, садись, — говорит Муса–Хаджи, делая вид, что достает табак из кармана. — Его ведь бандиты зарезали в Цунтинских горах.

— Не знаю, о каком Асадулле вы спрашиваете, у нас их несколько, — отвечает гость, но голос его дрожит.

— А о том, самом, — и Муса–Хаджи вытащил тапангу и направил его на кунака. Тот вскочил, но я тоже не зевал, бросился на него. Мы связали ему руки крепко, вынули из его кармана тапанча, сняли с пояса кинжал и усадили.

— Ха–ха–ха! — вдруг засмеялся кунак.