Чтение онлайн

Вот и сегодня Абдулатип остановился возле чайханы Дарбиша. Но сегодня он пришел совсем не для того, чтобы вызвать жалость Хумалава, нет. Ему хотелось показаться ребятам и прежде всего хвастливому Назиру в своей партизанской форме. Пусть не задается этот противный Назир: у него, Адулатипа, тоже новые сапоги и кубанка, и даже с красной звездой. Но оттого ли, что сегодня слишком много людей наполнили чайхану, или оттого, что ни Хумалав, ни Назир не узнали его в новой одежде, никто не обратил на него внимания. Напрасно он встал возле самой веранды, Хумалаву было не до него. Одним ударом кинжала он отбросил баранью ногу для нового шашлыка и стал резать ее на куски. «Ничего, когда-нибудь придет время, и у всех будет шашлык и пироги из творога», — вспомнил Абдулатип слова Сааду. Он пошел прочь от чайханы мимо базарных рядов, где рядами были разложены морщинистые яблоки, которые берегли всю зиму, чтобы теперь продать подороже, мешки с кукурузой.

«Хорошие кувшины, спешите купить!» — услышал он знакомый голос. Около гончарной посуды стоял старый балхарец в лохматой папахе и овчинной шубе и кричал на ломаном аварском языке. Не успел Абдулатип как следует его рассмотреть, как тот сам обратился к нему:

— Кого я вижу! Старого кунака Абдулатипа! И с красной звездой на папахе! Неужели в большевики записался? — улыбнулся балхарец, протягивая ему руку.

— Здравствуйте, дядя Мирза, — обрадовался Абдулатип. «Значит, 01 заметил мою звезду», — с удовольствием подумал Абдулатип и взял боль шую, потрескавшуюся руку балхарца.

— С приездом, дядя Мирза. Я вас сразу не узнал.

— Конечно, когда богатыми становятся, не замечают нас, простых людей, — пошутил дядя Мирза. — А вот я зато тебя сразу узнал. Ну и сапоги у тебя. Как у генерала. Вот бы брюки еще тебе новые, совсем бы женихом выглядел.

Ребята в ауле любили балхарца дядю Мирзу. Он часто приезжал продавать свои гончарные изделия, останавливаясь обычно у лудильщика Нуруллы. Для детей у него всегда были припасены глиняные свистки, сделанные в виде птицы. А ребята за это тащили ему сено для мула и хлеб. Как-то дядя Мирза подарил и Абдулатипу чудесный свисток. Стоило подуть в него, как он соловьем заливался. Свистеть его тоже научил дядя Мирза. Абдулатип в благодарность за свисток принес с сеновала Издаг мешок сена для мула Мирзы.

— Спасибо, мальчик, — благодарил балхарец. — Не забываешь старика. — Но тут вдруг прибежала разъяренная Издаг, выкрикивая на всю улицу проклятья.

— Ах ты негодяй, вместо того чтобы в дом, так он из дома тащит. Я с трудом сено корове собрала, а он балхарцу отдал. — В ярости она вырвала свисток из рук растерянного Абдулатипа и швырнула его об каменную стену дома. Свисток–птица разлетелся на мелкие кусочки. — Вот тебе, негодяй, — костистой рукой Издаг ударила Абдулатипа по затылку.

— Какая сердитая у тебя мать, — сказал дядя Мирза. — Вместо слов у нее изо рта камни вылетают.

— Не мать она мне. — Абдулатип чуть не плакал: ему жаль было чудесный свисток–птицу, которую разбила Издаг.

— Ну не огорчайся так, сынок, — успокоил дядя Мирза. — Я тебе получше этого свисток привезу.

Ровно через год, поздней осенью приехал балхарец с нагруженными мулами. Он, как и всегда, остановился во дворе Нуруллы. Услышав о его приезде, прибежал туда и Абдулатип. Нет, дядя Мирза не забыл о своем обещании: он привез Абдулатипу новый чудесный свисток на зависть всем ребятам в ауле.

— Спасибо, дядя Мирза. — Абдулатип не знал теперь как отблагодарить доброго старика. — Вот приедет отец, попрошу у него денег для вас, дядя Мирза.

— Мне ничего не надо, сынок, это я тебе в подарок привез, — успокоил его балхарец. — А вот поможешь мне по утрам раскладывать кувшины, спасибо тебе скажу.

С того дня Абдулатип и подружился с дядей Мирзой, с нетерпением всегда ждал, когда тот приедет в аул. А когда балхарец наконец приезжал, то целыми днями пропадал у него: водил на водопой его мула, помогал по утрам раскладывать кувшины, а вечером собирать их.

Абдулатип научился свистеть на разные птичьи голоса, а когда кто-то украл свисток, он и без него мог изобразить любую птичью трель.

Как-то дядя Мирза подарил Абдулатипу маленький кинжал. Правда, не был он украшен серебряной чеканкой, как у Назира, но нож у него был что надо, и Абдулатип всюду таскал его с собой. Многие мальчишки мечтали заиметь такой кинжальчик, и когда однажды играли в «казаков–разбойников», кто-то из них украл его. А как бы он пригодился Абдулатипу сейчас к его новой партизанской форме. Конечно, можно было бы попросить у дяди Мирзы, но Абдулатип стеснялся.

— Так что же, мой дорогой, в большевики записался? — опять спросил дядя Мирза.

— Я был в отряде товарища Атаева. — Абдулатип был рад, что дядя Мирза заметил его партизанскую форму. — Там мне шапку со звездой и вот эти сапоги дали, — похвастался Абдулатип.

— А у нас в ауле тоже есть большевики. А за главного у них Кара–Караев. Хороший джигит. Арестовал его недавно в Хунзахе полковник Алиханов, да пришли вскоре после этого красные партизаны, освободили. Хорошие они ребята, все больше из наших, из бедняков.

Вдруг толпившиеся возле них люди шарахнулись в сторону. Со стороны харчевни неслась запряженная тройка, растерянный Дарбиш едва удерживался на фаэтоне. Кубанка из дорогого каракуля слетела, зацепившись за колесо, тащилась по земле. Перепуганный Назир, вцепившись сзади в спину отца, истошно вопил. Лошадей напугало что-то, возможно красный петух, которого держал под мышкой стоявший около харчевни глухонемой Хабиб, а может, и не этот петух был тому виной, кто знает.

Растерянные торговцы спешили убрать свой товар с дороги. Увидев огненные глаза коней, высоко вздымающиеся копыта, Абдулатип спрятался за дядю Мирзу. Разъяренные кони летели прямо на них, еще минута — копыта обрушатся им на голову. Дядя Мирза, схватив Абдулатипа за руку, успел отскочить в сторону, а кони пронеслись над кувшинами. Вдруг с треском отлетело колесо от фаэтона. Он сильно накренился, Назир с отцом едва удерживались на нем. Подбежавшие мужчины с трудом остановили разбушевавшихся коней.

— Ничего, что кувшины разбились, хорошо, что хоть сами мы живы остались, — сказал дядя Мирза, грустно глядя на свое пропавшее добро. — Видать, и лошади те под стать своему хозяину — нет им дела до бедняков.

Дарбиш вне себя от ярости соскочил с фаэтона и набросился на еще дрожавшего от страха сына:

— Ах ты, сукин сын! Испугался. Сопли распустил. Ты сын Дарбиша! Не забывай об этом! — И хоть сам был еще бледным от страха, старался не выдавать своего волнения, поправил ремень, сапоги, надвинул на лоб папаху из дорогого каракуля и гордо зашагал обратно к харчевне так, словно не земля его носит, а он сам держит на своих плечах весь мир.

— Ты что это, балхарец, свои кувшины на дороге разложил, набросился он, проходя мимо, на дядю Мирзу.

— Дорога-то вон она где, хозяин, — показал дядя Мирза. Но Да биш не ответил ему, он спешил к чайхане, где с красным петухом нс мышкой стоял придурковатый Хабиб.

Стоя у ворот харчевни, Хабиб ласково гладил своего красного пет; ха, бормоча что-то на своем языке. Односельчане, особенно дети, хорош понимали его, объясняясь с ним жестами, а Хабиб по движению губ ш нимал их.

В ауле жалели больного Хабиба. Обычно он вставал чуть свет, вмес те с первыми петухами и шел на мельницу отца, до вечера таскал на ху дой своей спине тяжелые мешки с кукурузой. А возвращался в аул, тож! не сидел без дела: кому дров наколет, кому зимой крышу от снега очис тит, кому воды натаскает. А уж если кто дом строил, то Хабиб тут же был: то камни подносил каменщику, то доски стругал, ни от какой работы, бывало, не откажется, каждому готов услужить.