Чтение онлайн

— Многие вроде тебя рассуждают, да только в жизни так не получается, ведь человек-то среди людей живет. Хочешь не хочешь, а выбор для себя вынужден сделать. Либо с теми, либо с другими. Либо за революцию бороться, либо идти за лжеимамом против бедняков. Смотри, что тебе больше подходит.

— Никак не пойму я, Нурулла, мастер ты или большевик.

— Красные — наши братья, Чарахма. С ними должны быть такие, как мы с тобой. От души тебе говорю.

— С какой стати красные мне братья? Не потому ли, что мой кровный враг Асадулла, чтоб он свалился от чужой пули, заодно с ними? Говорят, он чуть ли не из первых горских большевиков.

— Кровный враг, говоришь ты? Это добряк-то Асадулла? Эх, Чарахма, сколько старых адатов в наших горах. Сидят они в наших сердцах и не дают жить по–человечески. Тянут нас в пропасть. А их бы самих сбросить надо туда, чтоб людям жить не мешали. Подумай сам: почему ты и Асадулла должны ненавидеть друг друга? Только потому, что когда-то ваши деды по глупости враждовали? И ты слепо подчиняешься этому обычаю, живешь, словно дикий зверь в лесу, подстерегая свою добычу. И эту кровную месть Асадулле хочешь и сыну своему передать. И его хочешь несчастным сделать. Что в этом адате, кроме зверства и глупости? Какое геройство в этой кровной мести? Уверен я: Асадулла не питает к тебе зла. И ты это брось.

— Позорное пятно, нанесенное моему роду! Что люди скажут, если не смою его кровью врага?

— Что тебе с того, что люди скажут, когда тебя зароют в землю? Посмотри-ка, сколько на кладбище могил, в которых похоронены такие вот глупцы вроде тебя. Тоже с кровной местыо носились, словно курица с яйцом. Ради адата ты хочешь пойти на преступление — убить человека. Неужели хочешь загубить жизнь себе и сыну?

— Ох, Нурулла, как можешь ты говорить так, — вздохнул Чарахма. — Кто может нарушить вековые обычаи?

— Революция похоронит их. Все плохое останется в прошлом.

— Может, скажешь, что и религия останется в прошлом?

— А почему бы и нет?

— Побойся Аллаха, Нурулла. Что ты говоришь! — уже без прежней горячности проговорил Чарахма. В его грустных темпых глазах мелькнула тоньсомнения.

— Есть ли он, твой Аллах.

— Если нет его, то зачем тогда этот мир? Зачем страдания? Вот что, Нурулла: ты эти большевистские сказки не рассказывай мне, от них не легче на душе. Готовь-ка лучше подковы для моего коня.

— Вах! Неужели коня купил?

— Да! Сбылась наконец моя мечта.

— Ну что же, поздравляю, кунак. Снимай у него мерку с ноги и присылай с Абдулатипом. Сегодня же тебе подковы сделаю, а над моими словами подумай. Иди, тебе надо отдохнуть с дороги, — лудильщик похлопал Чарахму по плечу.

Солнце скрылось за Акаро–горой. К аулу медленно двигалось стадо коров. За ним плелся глухонемой Хабиб. Он часто заменял своего дядю, пастуха Думалава, уходившего чабанить в горы. Хабиб обрадовался, увидев Абдулатипа, который возвращался домой с отцом, жестами объясняя, что потерял своего красного петуха и очень переживает. Башмаки на нем давно разорвались, и видны были красные замерзшие пальцы. Но глухонемой не замечал этого. «И сапог у него нет», — с жалостью подумал, глядя на него, Абдулатип, шагая за отцом по грязным от таявшего снега улочкам. Сейчас он возвращался домой с удовольствием. Гнев отца улегся, это Абдулатип почувствовал еще в мастерской Нуруллы. Когда отец бывал дома, Абдулатип ел досыта, сидя рядом с ним у очага. Издаг делалась тогда нежной и доброй, но такие дни выпадали редко, отец почти всегда был в отъезде, занимаясь своими торговыми делами.

«Вот если бы отец ушел к Атаеву. И он бы, Абдулатип, вместе с ним», — мечтал Абдулатип, шагая вслед за отцом.

Подходя к дому, отец вдруг остановился, глядя, как во двор Дарбиша входили одна за другой, отделившись от стада, пять коров с полным выменем молока.

— Везет этому подлецу Дарбишу, — зло сказал Чарахма. — И коровы ему попадаются молочные, и телята у него рождаются по два, да все ярочки, — и он положил тяжелую ладонь на плечо сына. — Ну, ничего, и мы, даст Аллах, когда-нибудь разбогатеем. Может, и чайхана будет.

— И шашлыки будем жарить? — спросил обрадованный Абдулатип.

— И шашлыки будем жарить, сынок, — вздохнул Чарахма. — Надо только, чтобы руки любили трудиться и голова работала, а не мечтать впустую, как тот пастух.

— Какой пастух? — не понял Абдулатип.

— Есть такая присказка про пастуха, который мечтал разбогатеть. Был у того пастуха кувшин. Вот и решил пастух копить в нем масло. Не буду, решил он, есть масла год, буду складывать его в кувшин, накоплю и продам на базаре. На выручку куплю теленка, вырастет из него корова, и будет приносить мне в год по два теленка. Год за год, глядишь, и целое стадо. Возьму я в руки палку и выгоню свое стадо на лучшие луга, и так увлекся тот пастух в своих мечтах, что в азарте размахнулся палкой, будто стадо уже перед ним стояло, да и попал по кувшину. Он упал и разбился.

— И больше не было у него кувшина? — спросил Абдулатип.

— Нет, сынок, тот был единственный, — сказал отец. — Ну, ничего, не унывай, мы не будем с тобой мечтать впустую, как тот пастух. У нас теперь есть лошадь. А руки у меня работу любят. Может, теперь мне повезет. До сих пор удача обходила меня стороной. Сколько раз, казалось, богатство было уже у меня в руках. Ездил я в Бухару за каракулевыми шкурками, они тогда стоили у нас в горах дорого. Вернулся с полными мешками шкур, а в аулах уже продавался каракуль Дарбиша. Пришлось мне привезенное за полцены отдать Дарбишу. А помнишь, открыл я ларек в крепости, торговал мясом, и дела мои шли неплохо. А тут опять Дарбиш: построил чайхану и начал торговать мясом и готовыми шашлыками. И я разорился. Всегда этот подлец стоял на моем пути. Деньги сами ищут карманы Дарбиша. И вот теперь единственное, чем я могу гордиться, — это мой конь. Даже у Дарбиша нет такого, — и отец открыл ворота.

Во дворе на привязи стоял конь. Красной масти с белым пятном на лбу и такими же пятнами на ногах, высокий и сильный. Он ел сено. Увидев хозяина, конь бросил есть, повернулся к Чарахме с горящими глазами и, ударив копытами об землю, заржал так громко и красиво, словно сообщал всему аулу о своем появлении. Абдулатипу казалось, будто он говорит: «Садись на меня, я в один миг доставлю тебя туда, где все люди сыты и одеты». Тут и Горач, вначале молча смотревший на коня, подал голос. Негромко тявкнул и, будто устыдившись, замолк. Наверно, позавидовал коню, увидев, с каким восхищением смотрит на него Абдулатип.

Абдулатип долго не мог отвести глаз от коня. Сейчас даже их двор показался ему широким и красивым. Мысленно он уже скакал на красном коне. На плечах — бурка, в руках — шашка. Вот он бросается вместе с Атаевым в атаку на мюридов. Среди мюридов и Назир, и его отец, толстый Дарбиш, и все, кого он ненавидел. Вот он настигает Назира, тот едва плетется на своей кобыле, и кричит от испуга: «Не губи меня, Абдулатип, я больше не трону твоей звезды…»

— Теперь, сынок, — прервал его мечты отец, — будешь каждый день чистить коня. Он должен блестеть как атласный.

— И поить водить, — сказал довольный Абдулатип.

— Да, утром и вечером поить надо.

— А как его зовут? — нетерпеливо спросил Абдулатип.

— Тулпар. Значит — быстрее ветра.

— Надо бы покрыть коня старым ковром, чтобы кто не сглазил, — вмешалась Издаг, — Попрошу отца, чтоб он талисман дал от сглазу. — Ее глаза из-под тонких бровей так и сверлили Абдулатипа. «Боится, что я расскажу отцу, как прогнала меня из дома. Не бойся, я не ябеда, как ты», — подумал про себя Абдулатип.