Чтение онлайн

Когда мы поднялись с кресла Корбюзье, она мне сказала: «Ну что, согласен, проведем следующие выходные вместе?»

Этим вечером я должен был увидеться с Мэйбилин, если она не слишком поздно вернется из Лондона, где гостила ее семья. Она присоединилась к папе, маме, брату на три дня. Вместе с ними, Мэйбилин не знала, как его избежать, был ее бывший третий молодой человек Франц. Во второй половине дня я принял ванну у миссис Джерман, за неимением времени я редко принимал ванну, предпочитая душ, к тому же мне не очень-то нравилось соседство всевозможных флаконов, щеток, губок и полотенец, они все следили за моим телом, плавающим в узкой ванне, за моим членом, торчащим из воды, словно бледный труп, который всплывал из глубины. Сквозь запотевшее окно виднелся кусочек синего неба, а выложенные кафелем стены были покрыты простыми мотивами и иероглифами, которые были так же непонятны, как и те, что были на коврике в моей детской комнате. Когда мне было девять лет, я, соблюдая постельный режим, болел гриппом и читал про Микки-летчика. Это было издание 1948 года — сегодня это большая редкость, — а мама приносила мне каждый день новый журнал, когда в одиннадцать часов возвращалась из магазина.

Я с нетерпением ждал маминого прихода: в обмен на грипп появилось все собрание Spirou,пять или шесть стопок Artima,последние выпуски Таrои, Vigorи Tim l'Audaceи сверх того сборники комиксов в твердом переплете. В приключениях «Микки-летчика» его самолетик с одним винтом разрезал кучевые облака и тучи, и, пролетая над ними, Микки раскрывал все их замыслы, о которых читатели, такие как вы и я, не имеют здесь, на земле, ни малейшего представления. Большинство летчиков не возвращаются из некоторых зон и считаются пропавшими без вести. Но Микки в конце концов рассеивал все загадки. Именно об этом я размышлял, лежа в ванне, когда услышал доносившийся снизу голос миссис Джерман:

— Крис!

Было пять часов вечера.

— Yes, Mrs Jarman? [117]

— Chris, Chris, Tim is on the phone! [118]

«Tim is on the phone!»Он достал для меня приглашения. Два пригласительных билета стоимостью десять фунтов. Нужно было, чтобы на следующий день я забрал приглашение у привратника в колледже Иисуса — at the porter’s lodge,как сказал Тим. Я, все еще мокрый, с шампунем в глазах, произнес: «Thanks, Tim! That’s great, you know, thank’s a lot» [119] .

— Well, that’s okay, man [120] .

Затем я отправился, чтобы взять напрокат костюм Чарли Чаплина в мастерской королевского карнавала. Пиджак, который в Англии называют evening dress,а во Франции smoking(я недавно узнал от зеленоглазой австралийки, что у них, как и в Америке, смокинг называют tuxedoи что она порой сама его надевает, чтобы удивить людей на вечеринках и повысить сексуальность, все мужчины прощают ей это). Еще одно слово из тех, которые любят выдавать себя за то, чем не являются, словно хамелеон, чертовски беспринципны, готовые изменить смысл в зависимости от места и времени. Я не сомневался, что мой наряд рассмешит Симона, у него-то был свой смокинг, d'evening dress,или tuxedo, сдавних пор. В этом выражении существует изящество, как в слове «часик», то есть маленький час, слово пытается смягчить суровость убегающего времени.

Симон, можно сказать, родился с черной бабочкой, в пиджаке с переливающимися, шелковыми, округлыми, твердыми лацканами, которые от плеч доходят до высоты пупка, где полы снова сходятся и застегиваются на одну или две перламутровые пуговицы, ну и конечно же рубашкой с потрясающими складками, они напоминают пластинки жалюзи, опускающиеся в бюро частного детектива в одном из американских криминальных романов или на картинах Хоппера. Англичане обожают надевать смокинг, а девушки — ходить в длинных вечерних платьях при малейшей возможности. Я своими глазами видел длинные очереди британцев, словно сошедших с полотен сюрреалистов, одетых подобным образом, перед кинотеатром, где демонстрировались новинки. Вечерний костюм был новым (экзистенциальным) опытом в моей жизни, так как понятно, что встречают по одежке — для чего же еще люди переодеваются, как не для того, чтобы обмануть мнение окружающих, изменить свою личность и с помощью кажущихся метаморфоз позабыть состояние голого червя, которого мы пятнадцать тысяч лет кутаем в различные ткани. Увидев подобного червя, любой межгалактический путешественник с далекой звезды, ужаснувшись, раздавил бы каблуком, как сделали бы и мы с яркой гусеницей. Каждый раз, когда на арену цирка выходит шимпанзе в яркой юбочке или штанишках на бретельках, я вижу не обезьяну, а представителя нашего рода, который получился после того, как неизвестные бактерии соединялись на протяжении миллиардов лет. Все время мы оглядываемся на то, как мы одеты. Оглядываясь в прошлое, мы видим, как смешна и гротескна мода. Мода как раз для того и существует, чтобы заставить нас забыть об этом, пытается соединить одежду с настоящим временем.

Я примерил два или три смокинга под оценивающим взглядом продавца, но на самом деле ему было наплевать, в его обязанности входило каждый раз появляться в дверях, когда там возникал студент, у которого не было вечернего костюма, но тем не менее он обращался к нему «сэр» и помогал выбрать смокинг из длинного ряда пиджаков. Время было спокойное, в бутике были только он и я в окружении смокингов, и у него была возможность небрежно высказывать свое мнение, формируя меня на свой вкус, обработать грубое полено, чтобы создать современного Пиноккио. Главная проблема состояла в том, что часть марионеток сопротивлялась, упорно отказывалась поддаться его усилиям. Каким бы ни был фрак, существовало множество вариантов, из которых Набоков, любитель смокингов, собирал гербарий. Брюки провисали на попе и делали мою задницу огромной, раздувая фигуру от талии так, что я становился похож на карлика. «Какая разница! Не все ли равно!» — скажут многие, that’s not a real problem [121] , так как пиджак — ведь нет никаких оснований, что я его сниму, разве не так? — прикроет все это безобразие и вернет мне стройность и возможность изящно взять Мэйбилин под руку. Не будучи оригинальным, замечание было разумным. Стоики прекрасно понимали, что стремиться к идеалу вредно во всех отношениях. Чтобы подкрепить успех, я взял напрокат пару черных лакированных ботинок, которые производили впечатление ламинированных — продавец уверял меня, что они водоотталкивающие, но туфли не просто казались пластмассовыми, они такими и были. Это была обувь, в это время во всех странах необходимая для вечернего костюма; все представители мужского пола, которых я видел в смокинге, носили именно такие туфли. Я чувствовал себя окрыленным и вышел из магазина как настоящий герой, зажав пакеты под мышкой.

Около десяти утра — без сомнения, она слишком поздно вернулась из Лондона, поэтому не могла позвонить накануне — я положил записочку под звонок велосипеда Мэйбилин, который был прислонен к знакомому дереву. Я снова увидел ее велик за последние несколько дней, он громко возвещал о ее присутствии, и его руль возвращал меня к жизни, торча в небо, сегодня ярко-голубое. Этим я хотел сказать, что жду ее у кафе, находившегося в двух шагах, just round the corner [122] , как раз напротив ботанического сада. I’ll wait there for you [123] .

Она, улыбаясь, приближалась ко мне, даже издалека я видел ее улыбку. Она была в джинсах и светло-голубом свитере, с черным бархатным ободком на блестящих волосах. Так как кафе находилось совсем рядом, Мэйбилин оставила свой велосипед у дерева и пошла пешком. Это напоминало сцену поединка в вестерне времен моего детства, как будто бы Мэйбилин расстегнула пояс, бросила его вместе с оружием на пыльную землю и шла ко мне более обнаженной, чем когда-либо. Мы оба были безоружны.

— How did get on? [124]

— Well, it went well [125] .

Я до нее не дотронулся, даже не коснулся. Мэйбилин стояла на тротуаре прямо напротив меня и улыбалась. Из моего рта вылетали глупые и бессмысленные слова. Я никогда в жизни не был в таком замешательстве, я был смущен, так как было ясно, что она ничуть не разделяла мои чувства. Почему же я был так смущен?

— Would you like to have a drink? [126]

Нет, ей не хотелось пить. Мы взяли сначала мой велосипед, затем ее и отправились к Королевскому колледжу, а затем по привычке пошли вдоль Кэма, alongs the riverbanks [127] . Я спросил, как у нас обстоят дела, what the situation?Она сказала мне, что все нормально, quite natural. Ябы предпочел услышать, что ничего не изменилось или что-то вроде «я люблю тебя» еще сильнее, I just love than,я никого не любила, как тебя, I have ever loved anybody else,я тебя очень люблю, I love you so much!Но я сам произнес слово «дела». The situation is quite natural.Дела обстоят вполне нормально, как сказала она.

Так как сам я едва ли мог разобраться, что происходило на самом деле — кто хочет счастья, которое легко снова обрести? Его не желают, его отпихивают! Через несколько минут она сказала, что я злой, это слово было одно из тех, какие говорит маленькая девочка маленькому мальчику, когда они поссорятся, когда им три-четыре года, и оно появилось на ее губах издалека, возможно, потому, что она не могла подобрать другого слова по-французски, и звучало оно ужасно наивно.

К счастью, вокруг нас был свет из тысячи мазков светлых красок, а вода в реке была прозрачной. Растянувшись, я спиной чувствовал свежий газон, а грудной клеткой нежное давление ее груди. Все было таким легким, восхитительно поверхностным, чистой видимостью; мы поднялись и пошли по дорожкам. Где-то в стороне бродила жизнь, мы ее ощущали, она захватывала атмосферу, уходила и возвращалась, снова обретала плоть, в то время как мы распрямлялись, чтобы продолжить прогулку, после того, как лежали около реки, она садилась на ту же деревянную скамейку, где устроились мы, чтобы снова ощутить наши поцелуи. Жизнь восстанавливалась, веселилась (она же наслаждалась на скамейке), она начинала снова существовать. «Rose petals on a swan», — пел Майк как-то ночью. Да, это было как будто лепестки роз нежно опускаются на белоснежного умирающего лебедя.