Чтение онлайн

Глаза Мэйбилин заблестели, она не ожидала такого… Я был уверен, что…

— Yes, sure.

— То есть ты согласна… Then, yes. Great!

Я сказал: «Wait, wait, I still have to find tickets» [96] .

Раздобыть приглашения? Я ни минуты не сомневался, что у меня получится их достать, даже если на это уйдет несколько дней. После того как она согласилась, я был уверен, что способен на все. Как только она приоткрыла мне дверь на майский бал (на подобное мероприятие можно пойти, только если у вас есть пара, так как пригласительный рассчитан на двоих), фортуна мне улыбнется. Но где взять платье? Длинное вечернее платье… Она вдруг забеспокоилась, так как у нее не было такого платья. Она наморщила лоб, а затем… «I’ll have one sent by my mother, a blue one» [97] .

Перед нами в очереди к такси стоял только один человек, который быстро уехал. Подъехала другая машина, хлопнула дверца, и Мэйбилин лишь успела крикнуть:

— А в чем будешь ты?

Я? У меня не было ни смокинга, ни подходящих ботинок, ни белой рубашки, ни бабочки, но всему свое время, так как тогда жизнь каждый день сваливалась мне на голову, как последний крик моды. Я стану англичанином среди англичан.

Однажды, во время одного из наших перерывов, мистер Райт спросил меня: «А чем вы, Крис, собираетесь заняться в дальнейшем?» Не моргнув глазом, я ответил: «Writer» [98] . Я изложил ему мысль, что можно написать роман, подобно тому как «Битлз» создали альбом «Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band»,сочинить с той же находчивостью, свободой, огромной фантазией, с голосами и странностями, которые проявлялись то тут, то там, ниоткуда и отовсюду. Я сказал немного озадаченному мистеру Райту, что сочинение должно быть праздником, джазовой, длинной импровизацией, веселой вечеринкой: положить руки на рояль, как Джерри Ли Льюис, когда он брал три первых аккорда (было очевидно, что мистер Райт понятия не имел, кто такой Джерри Ли Льюис). Я ему объяснял, что можно писать, как записывался рок с 1954-го по 1956-й, что мы тоже можем с той же непосредственностью набрасывать текст на случайных листках, как сочиняется рок-н-ролл в студии «Сан». Я доказывал, что писать — это как ловить на берегу горной реки сверкающую форель. Тогда важнее всего этот улов: бывают непредсказуемые моменты, когда чувствуешь — ты что-то поймал, как когда Сэм Филипс [99] включил свой магнитофон, Элвис стал известен с песней «That’s All Right Mama»,Карл Перкинс [100] пел «Boppin’the Blues»,а Джерри Ли [101] 2орал «Greats Balls of Fire»…Они чувствовали вдохновение лучше, чем музыку, и мне кажется, что у сочинительства та же природа. Это очень важно, чтобы, когда пишешь, не существовало ничего, кроме невинности, спонтанности, необузданной силы, которая появляется в момент сочинения и длится не дольше, чем пластинка в 45 оборотов: речь идет лишь о том, чтобы записать эту неясную силу. «Yeah, you just have to make takes» [102] , — повторил я. Если это хорошо, то оно остается, если нет — выбрасывается.

Мы собирались съездить в Гастингс, в Лондон… Но этим планам не суждено было сбыться.

В этот раз мы собирались остановиться на берегу моря. По карте мы выбрали уголок под названием Феликстаун, он находился на восточном побережье, на разумном расстоянии, не слишком близко, но и не очень далеко. Чтобы повысить шансы поймать машину, мы решили разделиться на две команды: Симон и Барбара с одной стороны, я и Мэйбилин с другой, и для интереса решили устроить соревнования. Кто первый доберется до Феликстауна. Спорим! Сумасшедшая мысль разлетелась за долю секунды: один предложил, другой развил, и после некоторых расхождений все хором поддержали: это была джазовая жизнь, когда каждый, играя и импровизируя, начинал узнавать собственный регистр, возможности своей личности, словно исполняя соло. Мы четверо внезапно стали дополнять друг друга, как бы собрали настоящую группу — вроде музыкальной, в которой голоса сочетались так же, как в легендарной четверке, а подлинные и богатые звуки соединились в новой форме. Я не был уверен, что наша мелодия никогда не исчезнет, так она зависела от нас, а мы были детьми своего времени.

Итак, мы шли с Мэйбилин вдоль дороги из Кембриджа, она неловко подняла руку, чтобы остановить машину, — она была в джинсах, сером свитере, на плечах плащ, в рюкзаке лежали плитка шоколада и несколько яблок. Едва она подняла руку, как перед нами остановилась единственная машина на этой пустой дороге, готовая нас подвезти, темно-синий блестящий «ягуар», за рулем сидел американец. Мы уселись на заднее сиденье из натуральной кожи, оно приятно пахло, мой взгляд упал на приборную доску красного дерева, на которой колебались стрелки. Машина медленно, не разгоняясь, с заметным равнодушием покатила по английской сельской местности, мимо живописных деревушек, подобных Магделену [103] (в этот момент очень хотелось хоть раз в жизни позволить себе «ягуар»). Скорость машины снизилась почти до нуля, перед нами проехали всадники в жокейских шапочках и красивых одеждах, позади лошадей оставались кучи навоза. Наездники направлялись рысцой в Ньюмаркет, где каждую неделю устраивались бега. За два часа мы оказались в Феликстауне, отправились сразу на пляж и собирали гальку и острые камешки. По небу плыли редкие облака, а на море грохотали волны. Наши волосы развевались на ветру. Мэйбилин накинула плащ, а я запахнул свой пиджак с Карнаби-стрит. Симон и Барбара шли нам навстречу по затвердевшему песочному пляжу, правда, было трудно определить, кто победил, так как они тоже сказали, что только что приехали. Мы съели наш ленч, расположившись на улице, на стульях, какие обычно бывают в забегаловках, и наблюдая за чайками, которые дрались и издавали крики над пенной поверхностью, затем мы прошлись до гавани, закончив свой путь около казино «Бинго». Это был мрачный зал, где десяток мальчишек, толкаясь, запускали маленькие болиды по электрической железной дороге. На выходе мы немного развлеклись, рассматривая наши кривые отражения в двух зеркалах, одно было выпуклое, а другое вдавленное, сначала мы стояли перед одним, а затем перед другим, скорее всего мы выглядели настоящими идиотами. На автостоянке пенсионеры пили в машинах теплый чай из термосов, продолжая любоваться морем. Все это очень грустно, как картины Будена [104] : кажется, что, оказавшись на берегах моря, ты попадаешь на край света, особенно это чувство возникает в некоторых уголках Англии. Итак, день подходил к концу, стало ясно, что шансы провести интересный вечер в Феликстауне не велики, мы быстро все обсудили и решили отправиться в магазин, где купили бутылку джина (а возможно, это было шерри? разве девчонки не предпочитали шерри?), бутылку виски и две коробки печенья, понимая, что вечер будет таким, каким мы его устроим, а мы мечтали провести последующие часы в номере гостиницы, которую нужно было еще найти.

Крошечный отель «Кимберли» выходил на берег моря. Приоткрыв дверь, мы проскользнули внутрь и поставили легкий багаж девчонок в номер, а затем собрались вчетвером с бутылкой джина (это точно) и бутылкой виски в комнате напротив — их было всего две на четвертом этаже. С потолка лился слабый свет, под ногами скрипели паркетные доски, а на кроватях были покрывала с нежным цветочным узором. Мы были в комнате, можно сказать, волшебное слово: слово «комната» — одно из первых, звучащее в наших детских ушах: Ты идешь в комнату? Сиди у себя в комнате! Мы идем в комнату? В зависимости от того, кто входит в комнату, весь мир может перевернуться. Комната — это место из детства, вещей и их изменений, мы заходим туда грустными, а выходим счастливыми, и кто может сказать почему? Мы вступаем туда вместе с чужими людьми, а покидаем ее лучшими друзьями, заходим равнодушными и становимся влюбленными, а порой даже любовниками. Там проходит все послеполуденное время, когда идет дождь, когда прекрасная погода, когда мама зовет и удивляется, почему дети не выходят. А мы оглохли, мы ничего не отвечаем, мы хотим остаться в комнате, так как это целая вселенная, только наша и существующая для нас, где мы вместе в течение нескольких часов, и внезапно дружеские отношения из-за заточения и близости становятся более интимными — как вдруг открывается дверь и появляется серьезное взрослое лицо, мы вздрагиваем от того, как грубо нас вытаскивают из игры, развеивают мечту, лишают мира, который был, но которого уже нет. Мы машинально провожаем друга или подружку к выходу, в прихожую — возможно, нам девять или десять лет, — мы говорим «пока» со странным и неопределенным чувством, что магия стерлась, а чудо ушло, вот тогда мы начинаем понимать, что все заканчивается порой очень быстро, даже не предупредив, yes, that things can die very quickly without telling you.

Что-то подобное произошло этим вечером в отеле «Кимберли» между Мэйбилин, Барбарой, Симоном и мной. Мы попросили у портье четыре стакана, и он нам вежливо их предоставил. Мы выпили виски и шерри — все-таки это было шерри, — во всех наших историях существует немного неясности, мы возвращаемся к утерянному. Девчонки от нас не отставали, и я был рад, что они не оставляли нас одних и соглашались, когда мы предлагали снова наполнить бокалы. Одновременно они подбадривали нас: «Мы хотим, чтобы вы немного выпили». Нет, это совсем не значит, что мы хотели напиться! Просто нам четверым было необходимо дать толчок судьбе, а они нам в этом помогали. Когда нас начала охватывать мягкая теплота, Мэйбилин спросила: «А что будет после того, как мы всё выпьем?» В тот момент никто не понял ее вопроса, как потом она утверждала, она имела в виду, насколько потом нам будет плохо. В конце концов Симон сказал, что у него разболелась голова — возможно, что это была правда — и он хочет пройтись с Барбарой по пляжу. Я остался наедине с Мэйбилин, мы поцеловались, и комната стала слишком большой для нас двоих. Я догадывался, что она чего-то ожидает. Мэйбилин обошла кровать кругом, чтобы сесть рядом со мной. Я подвинул руку.

— Ты изображаешь Жюльена Сореля? — сказала она. Do you play at being Julien Sorel?

Когда она задала этот вопрос, она мне показалась невероятно красивой. Я ответил, что вовсе нет. Я в первый раз поцеловал ее. Ее губы полностью открылись мне, а рот был восхитительно теплым; она сказала, что давно этого хотела. Она легла на меня, ее волосы рассыпались по обе стороны моего лица. Несколько минут ничего не происходило, а затем резко открылась дверь. Барбара и Симон пришли сказать, что они ужасно устали и хотят лечь спать и постараться уснуть. Мы с Мэйбилин начали нервно смеяться: я больше никогда не испытывал такой невыносимой легкости.

Тогда Симон погасил свет и лукаво закрыл за собой дверь. Мы поняли, что Барбара все еще в комнате и сидит на другой половине кровати. Она слышала, как мы целуемся, ласкаем друг друга, не снимая одежды. Через пару минут ее терпение лопнуло — полоска света, и она исчезла.

Сквозь светлые занавески мы уже видели, как летают и кричат в сером небе чайки. Мы не спали, она встала раньше меня, я слышал, как в ванной шумит вода, и понял, что она чистит зубы, затем тихонько открыла и закрыла дверь, послышались шаги на лестнице. Мы всю ночь пролежали в одежде обнявшись, то она была сверху, прижавшись лицом к моему, то я, и каждый раз комната опрокидывалась, мы не отрывали глаз друг от друга: я не видел ничего, кроме ее лица, волос, а она видела только мое лицо, мои волосы, которые она гладила, мои глаза. Через несколько минут она вернулась, остановилась у края кровати, я выпрямился, обнял ее за талию, прижавшись лицом к животу. Она прошептала: «All the elderly people in the hotel», — что в отеле одни пожилые люди, которые жаловались, что из-за нас всю ночь не сомкнули глаз. Мы спустились, позавтракали, стараясь не обращать внимания, как они нас обсуждают.

Затем мы вышли из отеля и пошли на сырой пляж, где вдоль побережья тянулся ряд лодок, а серое небо смешивалось с реальностью. Мэйбилин забыла свой плащ и периодически прижималась ко мне, я чувствовал прикосновение ее груди, а затем она отлетала в сторону и снова бросалась ко мне с вытянутыми руками, заливаясь счастливым смехом в безграничном счастье. В этот момент серый цвет идеально подходил, мы существовали только в тонких полутонах, которые исходили от тяжелого ватного неба, в этом мире, напоминающем старое черно-белое кино.

На следующий день, вечером, мы сидели на брегу Кэма, я дотронулся до груди Мэйбилин, запустив руку под ее блузку. Она была нежная, округлая. Это длилось всего мгновение. Она трепетала. Я не так часто касался чьей-то груди. Наступила ночь. Мы сидели на трухлявой деревянной скамейке; иногда почти неразличимый нос корабля с плеском рассекал поверхность воды около нас. Мы пересекли каменный мостик, за которым находилась роща, и начали возвращаться к веренице колледжей. Незадолго до этого, в темноте, я прижался к стволу дерева. В двух шагах от нас текла река. Мэйбилин возбужденно прижалась ко мне. Мы оба стояли. Мое колено проскользнуло ей между ног. Она так сильно обняла меня, словно хотела вдавить в дерево, и так пылко целовала, что я даже растерялся от такого напора. Мне кажется, что она была удивлена не меньше меня, чувствуя в себе эту страсть. Затем, обняв друг друга за талию, мы пошли обратно. В тишине наших объятий все еще чувствовалось возбуждение.

Это был первый раз, когда я дотронулся до ее груди, это длилось мгновение. Ее грудь принадлежала мне. Она была мягкая. Я рассмеялся. Мне и в голову не могло прийти, что не стоит этого делать. Мой смех был проявлением радости. Но Мэйбилин восприняла это совсем не так, она резко оттолкнула мою руку, внезапно ее лицо стало непроницаемым. Я не мог понять, что случилось, и буквально остолбенел. Она сказала:

— Я хочу, чтобы все стало как раньше.

— «Как раньше»?

— Да, когда мы были только друзьями.