Чтение онлайн

На этот раз он их все-таки достал. Капитан-лейтенант Кардона из разведки ВВС пошел красными пятнами, но полковник, которого, судя по выражению глаз, тоже проняло, только губы поджал. Приказа портить отношения с дружественным режимом не было, а кто из двоих — Муссолини или Гитлер – старший партнер, вопрос спорный и для умных людей отнюдь не однозначный.

— Нам было дано понять, что это внутреннее дело испанцев, господин Вебер. — Голос у полковника стал тише, упал и темп речи.

"Вполне можно трактовать, как оскорбление..." — усмехнулся в душе Олег, демонстрируя полную невозмутимость.

— Мы никому не навязываемся...

Почти месяц по невнятно выраженному желанию Гейдриха он изображал из себя шестерку, хотя и встречался со всеми "сильными мира сего" итальянского разведывательного сообщества. Встречался, но что с того? Мелкий чиновник службы безопасности... безликий господин Вебер... И вдруг... Все изменилось позавчера вечером. Как всегда неожиданно и без каких-либо объяснений ему был дан "зеленый свет". Впрочем, по нынешним временам и обстоятельствам, это называлось иначе: карт-бланш. Вот что это было такое. И объяснение, как ни странно, не замедлило нарисоваться... По своим каналам Гейдрих получил подтверждение некоторым фактам, принесенным Шаунбургом "в клюве" из недолгого заграничного вояжа. Но дело даже не в том, что факты подтвердились. У шефа Службы Безопасности не было причин сомневаться в лояльности своего сотрудника. Сомневаться можно было в его полезности для дела и личной карьеры шефа – тому ведь перед Гиммлером выслуживаться надо было – и в уровне аналитических способностей баварского дворянина, имеющего склонность к левым лозунгам. Однако последние события в Европе подтвердили ряд как бы случайно – между делом – оброненных предположений фон Шаунбурга, а Гейдрих никогда ничего не забывал. И еще он умел ловко манипулировать чувствами окружающих. Вероятно, Гейдриху было приятно чувствовать себя кукольником в театре марионеток. Но, как бы то ни было, измотав Баста состоянием неопределенности, в меру унизив и показав, кто в доме хозяин, шеф "подобрел" вдруг к своему любимцу настолько, что передал с дипломатической почтой специальное письмо. Не приказ, но что-то замечательно на приказ похожее. А по смыслу, всего лишь очередная попытка расставить, наконец, все точки над "i". Все или некоторые... Но операции "Лорелея" — секретный информационный канал в разведывательное управление Красной Армии – присваивался шифр высшего приоритета, и вся она, от начала и до конца, перепочинялась своему творцу, то есть Басту фон Шаунбургу. Разумеется, это был успех. И конечно же, ради этого стоило ждать и терпеть. Ведь как бы хреново ни приходилось ему в эти шесть недель, главное – результат, не правда ли?

Впрочем, прежде чем отдаться полностью сладостной игре с Москвой, Шаунбургу рекомендовалось наладить отношения с итальянскими и испанскими коллегами. На будущее, так сказать. В качестве некоего вложения капитала. Это два. И три – надо бы, намекал Гейдрих, помочь Шелленбергу. Ни разу не приказ, скорее просьба, но из тех на которые отказом не отвечают. А у Вальтера теперь на шее не одни только сионисты, но сионисты, неожиданно признал Гейдрих, могли, пожалуй, оказаться весьма и весьма полезными. "Спихнем евреев в Палестину, и пусть это будет уже английской головной болью!" Прямо об этом, разумеется, ничего сказано не было. Ни слова, ни полслова. Даже в письме, обреченном на кремацию прямо на территории посольства, откровенничать никто бы не стал. И Гейдрих в первую очередь. Но намек – для умного достаточно, а дураков на службе никто бы и держать не стал – сделал. А у Ицковича даже сердце дрогнуло, когда он понял, что ему предлагает его опасный как тарантул, босс. Ведь идея разыграть "сионистскую карту" возникла у него в общем-то от отчаяния. Ну не приходило – хоть тресни! — в голову никакой другой идеи. Он и так пробовал, и сяк, а все равно – никак. Не будет никто ничего делать для евреев. Политика, черт ее подери, и экономика, и "никакого мошенства". Поэтому, и не было у Олега никаких моральных затруднений, когда начинал разговор с Гейдрихом. Ну, да, Гейдрих – убийца. В том числе и убийца евреев. Но ведь история еще не успела реализовать именно эту возможность. И значит, Гейдрих был ничем не хуже какого-нибудь Ягоды или даже самого Сталина. У Сталина нет интереса, а вот у Гитлера интерес есть. И если удастся "перевести стрелки", и вместо истребления организовать изгнание в Палестину, то ради этого – даже при очень низких шансах на успех – следовало хотя бы попробовать.

И вот он карт-бланш – упал манной небесной с опасного предгрозового неба, бери и владей! Крути свои многоходовки, сбитые впопыхах, накоротке, на коленке "выпиленные", но нежданно-негаданно ожившие и зажившие своей собственной жизнью. И коли так, то у Олега буквально руки чесались поскорей "взяться за любимое дело": вернуться в Париж, где Таня и Витя и забыть, как о дурном сне, обо всех этих южных страстях. Но не тут-то было! И этот пункт, оказывается, не просто так возник из небытия.

"Мне что, кто-то ворожит?" — Спросил он себя с оттенком оторопи в мыслях и чувствах.

Но факт, проснувшись ночью от духоты – в Касабланке было довольно жарко — Ицкович сообразил вдруг, что означает – что может означать! — фраза, крутившаяся у него в голове уже вторую неделю. Почему-то всплыла из глубин памяти и никак не хотела уходить обратно в историческое небытие фраза-лозунг российских левых социал-демократов: "Превратим войну империалистическую в войну гражданскую". Казалось бы, глупость. И даже так: опасная глупость! Не хватало выдать эту галиматью вслух, да еще на родном – русском – языке! Но, проснувшись в "Белохатке" [300] душной марокканской ночью, Олег смешал сок лимона с сахаром и ромом, закурил сигару, и вдруг понял, какая на самом деле золотая жила таилась в этом вполне идиотском лозунге. Ведь если так, то можно и наоборот! Можно – и, наверное, нужно – попробовать превратить гражданскую войну в Испании, которая вот-вот станет реальностью, во вторую мировую! Раньше на три года, и на другом краю Европы... С другими силами и, возможно, с иным уровнем брутальности... Положительно, что-то такое в этом было. Что-то в меру безумное, а значит, и вполне реализуемое. Оставалось лишь хорошенько все продумать и понять, где и что нужно сделать, чтобы и эта "сказка стала былью!"

В то, что войну — Вторую Мировую, разумеется, а не вообще какую-нибудь войну – можно остановить, Ицкович не верил. Слишком острыми оказались противоречия сторон, да и Европа к войне была готова – новое многочисленное поколение подросло – и войны желала, чтобы не утверждали во всеуслышание политики. Вторая мировая, таким образом, оказывалась неизбежна, но была ли неизбежна катастрофа, случившаяся в СССР в сорок первом? Был ли неизбежен геноцид евреев? Вот в этом Олег уже не был убежден на все сто процентов. История, как они успели убедиться, оказалась отнюдь не инвариантной. И изменения – к добру или к худу – накапливались. Так почему бы и не добавить?

Олег уехал, и ничего странного или тревожного в этом, казалось бы, не было.

"И не должно быть..."

Уехал и уехал. Он же на службе: когда никогда, а должен работать. В присутствие, скажем, сходить или еще что. Но сколько ни повторяй слово "халва", во рту сладко не станет. И тревога, возникшая сразу же как только вышколенный портье в "Deutscher Kaiser" передал Олегу телеграмму от "дядюшки Вернера", не уходила, но странное дело, Ольга этому даже обрадовалась. Тревога – это ведь хорошее человеческое чувство и очень женское к тому же.

"Тревожусь, значит, — не безразличен". — С улыбкой думала она, но, видимо, "улыбка" оказалась "не того калибра", или Кейт вообще разучилась вдруг контролировать свои эмоции, только Вильда что-то заметила и насторожилась.

Что? — Не слово, всего лишь взгляд. Но эмпатия, о которой Ольга раньше лишь в книжках читала, была у Кейт чрезвычайно развита, а в последние две недели — "Вино и любовь – страшная сила!" — еще и обострилась до чрезвычайности. Так что на немое "Что случилось?" Вильды, она ответила сразу же и словами.

— Не знаю... Но на душе...

— У меня тоже. — За время разлуки с "дорогим Бастом" Вильда побледнела немного, и в глазах появился некий лихорадочный блеск. Ничего избыточного. И того, и другого совсем по чуть-чуть, но умеющий видеть изменения уловит и интерпретирует правильно. А все остальные скажут: удивительно похорошела, и будут правы, потому что, и в самом деле, расцвела, хоть и раньше в дурнушках не числилась.

"Влюблена как кошка, — решила Кейт. — И, пожалуй, мнэ... Беременна?"

— Тебя не подташнивает, милая? — Спросила она ласково.

— Меня? — Вскинулась Вильда. Полыхнуло зеленым пламенем, и вдруг краска начала заливать мраморно-белую кожу лица и шеи.

— А если даже "Да", что за стыдливость вдруг? — Покачала головой Кейт и тяжело вздохнула. Про себя, разумеется, но факт – вздохнула. И причина имелась. Даже две: ревность и озабоченность. Сама свела и сама же ревновала, одновременно, впрочем, и этому обстоятельству радуясь тоже: значит, не машина, не робот биологический, не функция, как показалось было в какой-то момент в Париже, а живая женщина со всем, что в это определение входит. Ну, а озабоченность – это и того проще. Дети это счастье, разумеется, но в их обстоятельствах...

"Ох!"

— А если даже "Да", что за стыдливость вдруг? — Покачала она головой.

— Да, — сказала в ответ Вильда, и Кейт словно кипятком облили. — Нет. — Взмахнула жена Баста руками и длинными ресницами. — Не знаю... — Растерянно улыбнулась, пунцовая от смущения и словно бы пьяная от переполнявших ее противоречивых чувств.

"Что за бред?"

Оставалось только обнять "дурочку", прижать к себе, и по-матерински поцеловать в макушку.

"По-матерински? — Удивилась Кейт, поймав последнюю мысль за хвост. — Это с какой такой радости? Мы же с Ви ровесницы ..."