Чтение онлайн

В пивной было пусто, Борис Саулович сел за столик у окна и, когда официант спросил, подать ли ему пива, заказал distinguе – большую стеклянную литровую кружку – и картофельный салат. Не будешь же сидеть в пивной целый час или два и делать вид, что не замечаешь недоуменных взглядов официанта? Вул закурил, стараясь держать весь стометровый отрезок улицы в зоне внимания, и отхлебнул из кружки. Пиво оказалось очень холодным, и пить его было необыкновенно приятно, хотя казалось бы, какое пиво зимой?

"Но разве же это зима?" — Борис Саулович затянулся и сделал еще один аккуратный глоток. Спешить-то было некуда, а больше одного литра он себе позволить не может. Здесь и сейчас не может, а так ... Вул вырос в Горловке, там же еще до революции успел поработать в шахте, пока не случилось чуда, и старый Нахум Берг не взял его в ученики. Через год молодой кузнец стал одним из самых опасных в городе уличных бойцов. И выпить мог много. Даже сейчас, в сорок лет и с порченным пулей легким. Разумеется, не на посту...

Картофельный салат был хорош, приправлен уксусом и красным перцем, а оливковое масло вообще превосходно. Не забывая поглядывать в окно, он посыпал салат еще и черным перцем, и обмакнул кусок белого хлеба в оливковое масло.

К кафе подъехало такси. Остановилось у тротуара. Борис Саулович напрягся, но все оказалось до обыденного просто. Заминка – пассажир в серой фетровой шляпе расплачивается с таксистом – и Фервак выходит из авто, а "Барре" трогает и медленно отъезжает, удаляясь от входа в кафе и оглядывающегося по сторонам журналиста. Его Вул знал в лицо, так как сам же и нашел по "просьбе" Маршала и пригласил от лица старого друга на эту встречу.

"Ну, что же ты застрял! Не торчи, как...! Входи!"

Но Фервак все стоит, как мишень на стрельбище, крутит башкой в шляпе с широкими полями, пускает из трубки клубы сизого неохотно тающего в прохладном воздухе дыма, а по улице проезжают автомобили. Немного, но достаточно, чтобы сжечь последние нервы у человека, отвечающего за создание периметра. Грузовик с каким-то бочками, коричневая "Бенова", черный "Мерседес-Бенц", "Делаэ"... Но "Делаэ" неожиданно – резкий визг тормозов – как вкопанный останавливается всего в нескольких домах от кафе и из него выходит какой-то неуклюжий паренек в топорщащихся — "Да, что же у него там поддето?!" — брезентовых штанах, куртке из толстого сукна и шерстяной вязаной шапочке, скрывающей волосы и лоб. Почему Вул подумал, что это молодой парень? Почудилось что-то немужское в этом очкарике с брезентовым рюкзаком на плечах и футляром для какой-то большой трубы в руках.

"Не меньше метра..."

Парень помахал рукой шоферу и, перейдя улицу, скрылся с глаз, а "Делаэ" поехал дальше и вскоре свернул в переулок.

Вул вернулся взлядом к месту где стоял Рур, но того на улице уже не было.

Ольга пересекла улицу и, покачивая футляром – почти шесть кило, между прочим – вошла в подъезд дома, стоящего чуть наискосок от кафе. К сожалению, она не знала и не могла знать, что там за крыша у этого старого пятиэтажного дома, но по первому впечатлению высота и расположение здания гарантировали достаточно хороший обзор на небольшой дальности.

Войдя в фойе, она сразу же направилась к стеклянной выгородке, где при ее появлении ворохнулась тень.

– Madame, — тут же заговорила Ольга, стремительно приближаясь к консьержке, выглянувшей в свое оконце. — Avez-vous une chambre a louer? A quel prix, s'il vousplaot? Ya-t-il de I'eau courante? Et du chauffage central? Oui? C'est chic. Merci bien, madame! [158]

Она тараторила без перерыва, стараясь не дать вставить в свой бред хотя бы одно свое слово. Консьержка – немолодая болезненного вида женщина – была совершенно ошеломлена, и единственное, что могла сделать, и делала, — это лупать маленькими своими глазками. А Ольга все говорила и говорила, одновременно делая то, что ей сейчас нужно. Она положила свой тяжелый футляр на деревянную полку под оконцем консьержки, сразу же достала из кармана носовой платок и фляжку, в такой обычно держат коньяк или водку. Отвинтив колпачок, щедро плеснула из фляги на платок и потребовала тоном, не предусматривающим отказа:

— Вот, Мадам! Понюхайте!

И консьержка купилась на этот детский трюк, выполненный, впрочем, весьма художественно. Она потянулась вперед – к платку, — и все, что оставалось сделать Ольге, это, отставив флягу в сторону, подхватить женщину за затылок, а левой рукой прижать мокрый платок к ее лицу.

Ну что ж, Олег оказался прав: хлороформ [159] действовал именно так, как и предполагалось: он усыплял.

Честно говоря, Олег не любил импровизировать, хотя, как назло, делать это ему приходилось часто и получалось – чего уж там – совсем неплохо. Однако любить – не любил. И суеты со спешкой не терпел, предпочитая размеренную и упорядоченную жизнь и деятельность. И склонность эта к порядку, плану и неторопливому воплощению в жизнь поставленных перед собой целей – отнюдь не была благоприобретенной. Недаром же, даже в те времена, когда, живя с молодой женой в Питсбурге (Пенсильвания, США) и говоря с окружающими если не по-английски, то уж верно по-испански, случавшиеся время от времени "форс-мажоры" Ицкович называл исключительно по-русски: "срачкой-горячкой". И не только про себя, но и вслух к вящей радости Грейси, которой ужасно нравились – чисто "музыкально", "на слух" — русские пословицы и поговорки.

Однако сегодня – по сути – и выбора не было: или импровизируй или... или нет. Ну не знал никто, когда, где и как произойдет эта встреча. Про пятнадцатое число помнили трое. Оля, Витя и сам Олег. Даже название гостиницы было известно – его откопала в своей бездонной памяти "кузина Кисси". А вот тринадцатое... Что встреча с Ферваком состоялась именно тринадцатого, написал в своих воспоминаниях сам Рене Рур. Он написал, а Ольга прочла и не забыла. Но вот в каком часу и где именно, этого знать было не дано — Фервак написал просто "в кафе" — а значит, не оставалось иного выхода, кроме импровизации. Притом, они сделали все, чтобы "переложить" свою фугу [160] в "хорошо темперированный клавир" [161] .

— Месье!

— Да? — Олег поднял взгляд от полупустой чашки и посмотрел на высокого худого гарсона, шаркающей походкой идущего к столику.

— Телефон, месье, — и гарсон кивнул куда-то за свое плечо.

— Спасибо. — Олег выдохнул табачный дым и погасил окурок, ткнув в кобальтово-синюю стеклянную пепельницу.

Очень хотелось вскочить и опрометью броситься к телефону, висевшему на стене в закутке между крошечным гардеробом и дверью в коридор к туалетам. Но, разумеется, ничего подобного Олег не сделал. Встал, спокойно – даже несколько лениво – подошел к аппарату, прикурив по дороге очередную сигарету, взял трубку, оставленную гарсоном на специальном крючке, и послал в микрофон короткое "да".

– Rue Maitre Albert двадцать три. — Даже, несмотря на помехи, обычные для здешних допотопных сетей, Ицкович узнал голос Виктора и сразу же успокоился. Мандраж прошел, голова очистилась, и даже чувства как будто обострились. Во всяком случае, Олегу показалось, что краски стали ярче, воздух прозрачней, а звуки и запахи достигли той степени насыщенности, когда еще чуть – и начнет тошнить.

— Понял. — Подтвердил он прием.

– Rue Maitre Albert двадцать три. — Повторил Федорчук.