Чтение онлайн

Когда сборы были почти закончены, мы разыскали в туристическом агентстве Сэнди Вуда, заручились его согласием участвовать в нашем новом предприятии, а потом не без труда заказали три авиабилета до глухой эстансии в самом сердце Чако.

До отлета у нас оставалось три свободных дня, и мы решили посвятить их знакомству с народной парагвайской музыкой, которая славится далеко за пределами Парагвая. Когда триста пятьдесят лет назад на этой земле появились первые испанские поселенцы и миссионеры-иезуиты, музыка индейцев гуарани ничем особенным не выделялась. Она была простой и монотонной, медленной и минорной. Миссионеры не только обратили гуарани в новую веру, но и познакомили их с европейскими музыкальными инструментами. Индейцы быстро и охотно научились ими пользоваться. Музыкальные от природы, они вскоре целиком отдались своему новому увлечению. Музыка стала их страстью. Восприняв тот или иной европейский танец — польку, галоп или вальс,— они привносили в него своеобразный ритм и в то же время какую-то южную негу. Индейцы стали изготовлять музыкальные инструменты сами. Гитару они оставили в прежнем виде, а из арфы сделали фактически новый инструмент — маленький и легкий. В отличие от европейской концертной арфы индейская модель не имеет педалей, поэтому на ней нельзя брать полутонов. Тем не менее этот инструмент обладает богатыми возможностями, и парагвайский арфист использует их с необыкновенным талантом. Он не только виртуозный исполнитель, но и неистощимый импровизатор. Его пальцы скользят по струнам, рождая захватывающее глиссандо и сохраняя при этом опьяняющий ритм. Я в свое время слышал некоторые записи парагвайских групп, приезжавших в Европу, и теперь мне хотелось непосредственно познакомиться с этой удивительной музыкой.

Один из самых известных в Парагвае мастеров музыкальных инструментов жил в нескольких милях от Асунсьона, в маленькой деревушке Лике. Мы отправились к нему. Его небольшой дом был окружен благоухающей апельсиновой рощей — типичная картина для этой плодородной и живописной части страны. Сам хозяин сидел на своей рабочей скамье и неторопливыми мягкими движениями, выдававшими искусного мастера, полировал какую-то деталь арфы. Позади него под крышей сарая расхаживали два ручных попугая, а в саду, на деревянной перекладине, сидел прирученный ястреб. Мы расположились под апельсиновыми деревьями, а жена мастера вынесла нам холодный мате. Пока напиток ходил по кругу, хозяин играл нам на гитаре, законченной им совсем недавно. С соседней фермы подошли два подростка и тоже взяли гитары. Целый час они играли и пели. Их неподражаемые голоса звучали сладостно и вместе с тем мужественно. В них безошибочно можно было узнать голоса истинных парагвайцев. Одна мелодия сменяла другую, полную чарующих ритмов и синкопов. Парагвайские мелодии нежны, в них нет характерной для музыки соседней Бразилии порывистости, почти грубой дикости, привнесенной негритянской частью населения: в Парагвае во все времена негров было очень мало. Потом гитару передали мне, и старик попросил исполнить «уна кансьон инглези». И я исполнил, показал все, на что был способен.

Гитара, оказавшаяся у меня в руках, была великолепно сработана и обладала богатой и сочной тональностью. Не в силах сдержать свое восхищение, я спросил в максимально тактичной форме, нельзя ли купить эту гитару.

— Нет-нет,— ответил старик с такой горячностью, что на мгновение я испугался, что оскорбил его.— Я не могу позволить вам взять эту гитару, она не очень хорошая. Я сделаю вам другую, особую, и вы будете петь, как птица.

Когда через месяц мы вернулись в Асунсьон, гитара ожидала меня. Она была изготовлена из какого-то красивого парагвайского дерева, а на конце грифа старый мастер сделал инкрустацию из кости в виде моих инициалов.

За два дня до отъезда в Чако мы встретили Сэнди в центре города, в баре, где он откровенно готовился к предстоящему испытанию засухой. Он угостил нас пивом.

— Кстати,— сказал Сэнди,— вчера в наше агентство зашел один малый и спросил, правда ли, что какие-то два парня в городе интересуются броненосцами. Он сказал, что у него есть тату каррета.

Я чуть не поперхнулся. Тату каррета, то есть «тату-телега»,— так называют тут гигантского броненосца. Это великолепное существо длиной почти полтора метра встречается чрезвычайно редко, и еще никому не удавалось привезти его в Англию живым. Даже увидеть его доводилось очень немногим, и я только в самых дерзких грезах мнил себя обладателем этого сокровища.

— Где этот человек? Чем он его кормит? Здоров ли тату? Что он за него хочет? — в чрезвычайном волнении накинулись мы на Сэнди, который с обычным своим задумчивым видом потягивал пиво.

— Видите ли, я точно не знаю, где он сейчас. Если вас это очень интересует, давайте пойдем и узнаем. Сам я его не видел.

Мы бросились в агентство и разыскали клерка, который разговаривал с обладателем тату каррета.

— Да он просто забрел сюда,— ответил клерк, не понимая причин нашего волнения,— и спросил, сколько эти инглези дали бы за тату каррета. У него есть один на продажу. А я не знал, интересует вас это или нет, и он сказал, что зайдет как-нибудь в другой раз. Кажется, его зовут Аквиньо.

Какой-то бездельник, из тех, что обычно целыми днями торчат на ступеньках агентства, дал дополнительную информацию:

— Вроде он иногда бывает в конторе лесопромышленной фирмы, что у порта.

С лихорадочной поспешностью мы покинули агентство, окликнули такси и устремились по следу. В конторе нам сообщили, что Аквиньо три дня назад приплыл в столицу с грузом леса из Консепсьона, расположенного в ста милях к северу от столицы, но броненосца у него не было — должно быть, тот остался в Консепсьоне. Несколько часов назад Аквиньо, говорят, уплыл обратно.

Найти этого Аквиньо было совершенно необходимо, и как можно скорее. Я слишком хорошо знал, как обычно обращаются с пойманными животными — просто ставят в клетку миску с рисом и маниоком, а если зверь не ест, считают, что он болен, и больше не обращают на него внимания. Может быть, редчайший зверь в этот самый момент умирает с голоду где-то в Консепсьоне. Мы обязаны его разыскать, для того чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Но до отлета в Чако, который нельзя было отложить, оставалось только два дня.

Мы ринулись в авиационную контору. Как раз на следующий день в Консепсьон шел самолет, и, на наше счастье, еще оставались два места. Мы решили, что полечу я и Сэнди, а Чарльз завершит приготовления к путешествию в Чако.

В семь часов утра самолет вылетел из Асунсьона и спустя час с небольшим приземлился в Консепсьоне, маленьком тихом городке с пыльными улочками и простыми белыми домами из сырцового кирпича. Мы сразу же направились к единственному здесь отелю. Сэнди уверял, что именно с этого места мы должны начать розыск. Патио был переполнен любителями утреннего кофе. Я хотел немедленно пуститься от столика к столику, спрашивая, не знает ли кто человека по имени Аквиньо, но Сэнди и слышать не желал о подобной невежливости. Многие из сидящих здесь были его старыми приятелями, и они, конечно, будут страшно оскорблены, если он не поприветствует их спокойно и неторопливо, как и подобает цивилизованному человеку. Сэнди стал представлять меня своим друзьям, и мы с каждым из них обменивались вежливыми приветствиями. На протяжении всей этой церемонии я едва сдерживал нетерпение.

Сэнди объяснил всему обществу, что я интересуюсь гигантскими броненосцами. Все присутствующие нашли мое пристрастие в высшей степени необыкновенным и пространно высказались по этому поводу. Изумление завсегдатаев кафе возросло, когда Сэнди объявил, что я не только интересуюсь тату каррета, но и без всяких шуток хочу приобрести живой экземпляр. Последовал продолжительный обмен мнениями о различных методах отлова гигантского броненосца. Правда, дискуссия оказалась не слишком плодотворной, так как вскоре выяснилось, что ни один из ее участников не только никогда не видел самого животного, но и не испытывал ни малейшего желания с ним познакомиться. Затем мы перешли к проблеме содержания броненосца в неволе, если его вдруг удастся поймать. Участники дебатов пришли к единодушному мнению, что такой проблемы не существует, так как зверь сумеет уйти из любого помещения, кроме разве что стальной цистерны. Подсевший официант позволил себе легкую юмористическую реплику на тему — что можно было бы предложить тату каррета в качестве выпивки и закуски. Когда Сэнди наконец поднял вопрос о личности Аквиньо, мое отчаяние уже достигло предела — ведь на розыски броненосца у нас оставалось всего-навсего двадцать четыре часа. Оказалось, что Аквиньо знал каждый. Нам сообщили, что он еще не вернулся из Асунсьона, а вообще-то он работает на грузовике. Недавно он привез лес из лагеря лесорубов, которыми руководил один немец. Лагерь находился в девяноста милях к востоку от Консепсьона, недалеко от бразильской границы. Если Аквиньо действительно поймал тату каррета, то скорее всего оставил его там.

— А нельзя ли нанять грузовик, чтобы добраться до этого лагеря? — спросил я, сознавая, что, по всей вероятности, мой вопрос даст пищу для размышлений еще на полчаса. На мое счастье, оказалось, что во всем Консепсьоне имелся только один владелец грузовика, который мог бы взяться за это дело. Звали его Андреас, и на его поиски отправили мальчишку.

В ожидании известий я зашел в соседний магазин купить что-нибудь съестное для броненосца. Мне удалось приобрести только две банки консервированных бараньих языков и банку сгущенного молока без сахара. Но и этим можно было вполне заменить рацион, уже проверенный нами на пойманных броненосцах.

Через полчаса явился Андреас — молодой человек в цветастой американской рубашке, с пышными черными усами и лоснящейся шевелюрой. Он заказал чашечку кофе и сел с нами обсудить предприятие. После третьей чашечки кофе он принял наше предложение, сказав только, что ему надо сначала навестить свою матушку, зайти к жене, забежать к брату и заскочить к теще, чтобы сказать им, куда он едет, потом заправить грузовик — и он готов. Я уже почти перестал надеяться, что нам когда-нибудь удастся покинуть это заведение, но Андреас оказался человеком слова, и не прошло и двадцати минут, как он подкатил к патио на новеньком мощном грузовике. Мы с Сэнди втиснулись в кабину, мотор взревел, и прощальный гудок грузовика слился с ободряющими криками посетителей кафе, к которым присоединился и официант. Путешествие началось. Я подумал, что с учетом местной специфики наши дела идут совсем неплохо, если мы отправляемся в путь спустя всего четыре часа после прибытия в Консепсьон.