Чтение онлайн

Путники, форсирующие перевал Лаоелин, даже не могли догадаться, что на одном из склонов гор Давэйцзы обитают люди с «особым» взглядом на жизнь, те, кто скрывает малейшие признаки своего существования. «Адреса» этих домиков, говорят, знали лишь трое связных, которые часто преодолевали полосу между Восточной и Северной Маньчжурией.

Наши разведчики рассказали хозяину дома, зачем они пришли сюда. Тут же старик Чо Тхэк Чжу дал «экстренный сигнал» своему сыну Чо Уку и внуку Чо Ен Сону отправиться за нами. Он сказал: «Знаете, ребятки, командир Ким Ир Сензаболел. Страдает от сильной простуды. Пусть свалится и небо, такого не должно быть. Идите скорее за партизанами». Затем невестке Чвэ Иль Хва велел приготовить кипяток и рисовый отвар.

От дома старика Чо Тхэк Чжу до нашего временного лагеря напрямую было больше 8 километров. Чо Ук и Чо Ен Сон вместе с нашими разведчиками прибыли на нашу стоянку в тот момент, когда бойцы отряда, усевшись вокруг костра, подогревали в полевом котелке воду для меня, вновь впавшего в бессознательное состояние. Положив меня на спину, бойцы направились к дому старика. Позади всех шел Валь Рён, заметая следы всей группы веткой сосны.

Дед Чо Тхэк Чжу, как говорится, с молодости повидавший все на своем веку, задал несколько вопросов комроты Хан Хын Гвону, после чего пришел к выводу: болезнь у командира Кима тяжелая; причина — сильная простуда, результат переутомления, недоедания и страшного переохлаждения организма; эта болезнь порой может привести к смертельному исходу, но, вовремя приняв меры, больного можно исцелить за три дня; для этого нужна теплая постель, в которой больной мог бы хорошенько пропотеть.

Старец добавил, что для больного нужен абсолютный покой.

— Командир Ким еще не пришел в себя, находится в тяжелом состоянии оттого, что у него нарушено кровообращение. Когда в тепле нормально заработают кровеносные сосуды, дело пойдет на поправку, — заявил он. — Прошу вас, ребята, не беспокоиться. Идите в дом моего второго сына и отдыхайте спокойно, — сказал он Хан Хын Гвону, вместе с невесткой продолжая массажировать мои руки и ноги.

Слова старика приободрили и немного успокоили бойцов отряда, которые с тревогой и беспокойством сидели вокруг меня, уже несколько дней страдающего от тяжелой болезни. По наказу старика Чо Ен Сон повел их через ручеек в домик Чо Гена. Возле меня остались двое караульных и семья Чо Тхэк Чжу.

Старик разбавил в кипятке полчашечки меду и стал понемножку вливать мне в рот этот целебный напиток. Усевшись у моего изголовья, он внимательно следил за ходом болезни то и дело притрагиваясь ладонью к моему лбу. Через некоторое время он кормил меня отваром, разбавленным медом. Бойцы которые ухаживали за мной в ту ночь вместе со стариком, впоследствии рассказывали, что я стал приходить в себя лишь после того, как проглотил отвар с медом. В этот момент я окончательно избавился от беспамятства и предательской слабости, которая клонила меня то в сон, то в полузабытье. Чувствовалось, голова у меня как бы проясняется и казалось поэтому, что наступает цветущий весенний день. Все мое тело пребывало в состоянии невесомости, а душа рвалась все время вверх, словно пушинка. Вокруг меня не было ничего — ни скучного, надоедливого зимнего пейзажа леса, ни снежного покрова, ни пурги, ни холода, не слышно было ни назойливых выстрелов преследователей, постоянно тревоживших мой слух. Не ощущал я теперь ни страшной головной боли, ни озноба, ни изнуряющей высокой температуры. Странно, что же случилось? Неужели так начисто отступила та болезнь, которая ввергла меня в страшную пропасть между жизнью и смертью и причинила мне столько страданий?

Я собрался с мыслями и прислушался к шуму ветра, трепавшего бумажку на окне. Звук гудящей бумажной полоски напоминал отдаленный шум двукрылого самолета, который мы видели над вершиной Лаоелина при следовании из Дуйтоулацзы. Мои глаза встретилисьс внимательным взглядом незнакомого старика с седыми длинными бровями.

Натруженная рука этого пожилого человека слегка придерживала мое правое запястье и очень напоминала мне теплую ладонь моего родного дедушки в Мангендэ, любившего ласково притрагиваться к моей щеке и ко лбу.

— Где я нахожусь? — тихонько спросил я у совсем незнакомого старика, наклонившегося ко мне.

Мой вопрос вызвал на его лице неожиданную реакцию, которую невозможно ни описать на бумаге, ни рассказать словами. Улыбка, еле заметно появившаяся в уголках рта старика, вмиг преобразила его щеки и глаза — все лицо, изрезанное глубокими морщинками, такое простое и доброе, как вспаханная земля. В этот миг оно мне казалось чудесно-волшебным. Подумалось, что я впервые в жизни вижу такое простое лицо, выражающее искренность и вызывающее к себе безграничное доверие.

Валь Рён, сидевший рядом с хозяином и напоминавший собой неподвижную мумию, неожиданно залился слезами. Он одним духом выложил мне, как бойцы экспедиционного отряда, миновав полосу смерти, добрались сюда, до ущелья в Давэйцзы, от лесоразработок в Синяньляньцзы.

— Спасибо, дедушка! Исцелился я благодаря вашей доброте.

— Нет, нет, не говорите! Богатырем вас родило небо! То. что вы ожили в нашем домике, не связано с нашей семьей. Это все по воле неба, командир Ким!

При этих словах дед Чо Тхэк Чжу, подняв голову, посмотрел вверх, будто бы я и на самом деле был рожден небом. Слушая его, я испытывал чувство неловкости и даже, прямо скажу, очень смутился.

— Дедушка, пожалуйста, не восхваляйте так мои возможности. Слишком высока для меня честь — сравнение с богатырем, рожденным небом. Я не богатырь, рожденный небом. Я сын и внук своего народа, родился в семье простого крестьянина. Как один из воинов Кореи я пока что сделал далеко не все.

— Нет, нет! — заупрямился хозяин. — Слишком большие ратные подвиги вы свершили, командир Ким. Весь мир знает об этом. Я еле-еле свожу концы с концами и живу, словно червь, копаясь в земле этого безымянного ущелья, но до меня тоже доходили слухи, которые гуляют во всех трех провинциях Северо-Востока Китая.

Услышав от Валь Рена о моем выздоровлении, вбежали в распахнутую кухонную дверь родные старика вместе с партизанами, вскочившими с постели в этот предрассветный час. Старик взволнованным голосом велел своим детям:

— Поклонитесь этому человеку, дети мои. Это знаменитый командир Ким. Осенью позапрошлого года он во главе корейской армии совместно с отрядом командующего У атаковал уездный центр Дуннин.

Я еле приподнялся в постели, принимая поклон этих лесных жителей.

В комнате этого бревенчатого домика в горной глуши, куда не заходят и почтальоны, жилья, не зарегистрированного даже в журнале учета местных властей, временами раздавался громкий, веселый смех.

— Да, теперь мы шумим и смеемся, а когда страдали в полном окружении врага, в глазах темнело от безнадежности. Думали тогда — всему конец! — проговорил командир взвода Ким Тхэк Гын со слезами на глазах.

— Сколько же вы мучились из-за меня, товарищи! — проникновенно заговорил я. — Слава богу, хоть вы остались в живых! Всю жизнь, до седых волос, не забуду вашей доброты и заботы!

На всю жизнь запомнил я обращенные ко мне лица боевых друзей, повлажневшие от слез. И сейчас те лица живы в моей памяти, как и тогда, более полувека тому назад. Досадно только то, что не сохранилось в памяти больше половины их имен. Страстно хочется передать нашим потомкам хотя бы их славные имена, но, к сожалению, я запомнил их не все. Эти 16 имен мне сегодня трудно различить одно от другого, ибо на них наслаивались десятки тысяч имен, связанных со мной прямо или косвенно в течение свыше полу вековой деятельности. Чтобы восстановить каждое имя из глубины истории нашей антияпонской революционной борьбы, требуется прибегнуть к летописи тех лет, к историческим документам. Но их, к сожалению, не существует. Ведь мы бросились в пучину антияпонской войны не для того, чтобы оставить о себе какие-либо записи. Мы взяли в руки оружие для того, чтобы положить начало новому миру, где хозяевами жизни станут трудящиеся массы.

Но этими аргументами, думается, нельзя оправдать себя. Ведь что ни говори, я все-таки являюсь бывшим командиром партизан! А вот не могу вспомнить больше половины имен своих ближайших боевых друзей, тех, кто спас меня от, казалось бы, неминуемой смерти!

— Дедушка, скажите, пожалуйста, где ваш родной край? Откуда вам пришлось забраться в такую горную глухомань?

Я притронулся к тыльной стороне руки старика, которая была у него большой и грубой, словно грабли. Видно было, как вздулись большие синие вены. С чувством вечной благодарности, близкой к умилению, смотрел я на его лицо в морщинах, в которых как бы таятся следы полу веко вой истории политической жизни страны.