Чтение онлайн

Я тоже поддержал предположение бойцов, так как отрицанием мог сокрушить их призрачные надежды продержаться без пищи. А между тем, мучительный голод еще больше зажимал нас в свои тиски. Нельзя было смотреть без волнения и слез на прекрасный облик бойцов отряда, которые хотели верить гипотезе, что и в снегу, употреблявшемся ими вместо каши и хлеба, могут быть и питательные вещества, и которые, споря об этом, преодолевают все трудности и испытания нашего тернистого пути.

Говорили, что во время Великого похода в 25 тысяч ли китайские товарищи питались отваром из кожаных ремней, когда у них кончался провиант. Мы тоже знали этот способ, но у нас не было свободного времени, чтобы сварить ремни в котелках. Поход был слишком суровым, и я в некоторые моменты черпал силы, вспоминая эпизоды из романа «Железный поток», который прочитал в свою бытность в Гирине.

Каждую ночь я, наряду с другими бойцами, стоял на часах. Положение нашего отряда, испытавшего смертельную опасность, было слишком тяжелым, чтобы командир мог пользоваться какими-либо привилегиями.

В то время, когда для экспедиционного отряда наиболее насущными были воля, умение командира и его искусство управлять отрядом, судьба-злодейка принесла бойцам отряда еще один чувствительный удар. Вблизи Тяньцяолина я схватил сильную простуду, от которой пришлось слечь. От недоедания, недосыпания и без отдыха я крайне ослаб физически, так что неудивительно было, что в таком состоянии мой организм был не в силах сопротивляться болезни. От высокой температуры горело все мое тело, как раскаленная печка, а страшная лихорадка, в конце концов, безжалостно свалила меня в снежную яму. В начале, когда начинало лихорадить, надо было бы согреться у костра. Тогда не обострилась бы болезнь. Но я скрывал от бойцов свою болезнь, чтобы не вызвать у них беспокойства. И вот настал момент, когда судорогой свело мои руки и ноги, и я оказался на грани смерти. Подбежали ко мне бойцы и начали делать массаж рук и ног, после чего я еле-еле пришел в сознание.

Сведущие люди утверждают, что от простуды можно избавиться, выпив чашку меда и пропотев на горячем полу. Но, находясь в безлюдной местности на высоте свыше 1000 метров над уровнем моря, о таком «лекарстве» нечего было даже мечтать.

Хан Хын Гвон вместе с бойцами соорудили сани. Мои боевые друзья, окутав меня ватным одеялом и накрыв дополнительно шкурой косули, усадили на сани и стали тянуть их по очереди. Они, беспокоясь о моей безопасности, не прочь были помолиться и богу, чтобы противник прекратил преследование, но каратели не отставали ни на шаг. Невыразимо трудно было бойцам, с однойстороны, сдерживать преследовавшего врага, ас другой — тащить меня на санях волоком по крутому горному склону. Да, это было неимоверным напряжением сил, требующим мобилизации всех душевных и физических качеств. Иосизаки в ряды преследователей добавил роту Куто, который именовался не иначе, как «королем карательных операций». За боевые заслуги в Маньчжурии Куто, после его смерти, удостоился звания «гунсин» (герой в войне — ред.) Японии, прах которых, говорят, принято хранить в синтоистском храме «Яскуни». Появившись на рубеже перевала Тяньцяолин, он обратился к своим подчиненным:

— Нам стало известно, что Ким Ир Сен сейчас тяжело болен и даже не способен командовать. Следовательно, в дальнейшем незачем затевать бои. Не надо воевать! Надо лишь продолжать преследование до тех пор, пока коммунисты не выбьются из последних сил. Преследуя, уничтожайте их по одному. В таком случае не более чем за месяц можно будет истребить всю коммунистическую армию!

Применяя такие методы, Куто вывел из строя многих наших бойцов. Надо сказать, что враги стреляли очень метко.

Когда я очнулся, возле меня находилось всего 16 бойцов. Напрягая зрение, я оглянулся, но, кроме них, не увидел больше никого. «Куда же пропали другие товарищи и остались лишь эти? Неужели дорогие мои соратники захоронены в снежных сугробах Тяньцяолина?» — иногда приходила мне в голову такая мысль.

«Где Ван Дэ Хын?», — достав маузер из-под одеяла, написал я на снегу его рукояткой, поскольку от сухоты в горле и запекшегося рта не мог вымолвить ни слова. При этом бессильно взглянул на командира роты Хан Хын Гвона.

Тот вместо ответа опустил голову, и стало видно, как под его подбородком, заросшем темной щетиной, судорожно задвигался кадык.

— Товарищ политрук погиб, — ответил дрожащим голосом командир взвода Ким Тхэк Гын, который внимательно ухаживал за мной в Шилипине, когда я заболел сыпным тифом.

Его лицо тоже заросло щетиной, а из глаз падали крупные капли слез.

Оказалось, что когда отряд попал в окружение противника, политрук роты Ван Дэ Хын, взяв Ким Тхэк Гына и других бойцов, создал из них ударную группу, чтобы прорвать кольцо окружения. В ожесточенном рукопашном бою он штыком и прикладом уложил пятерых карателей, а затем замертво свалился сам в сугробах.

Ван Дэ Хын! Он был одним из самых любимых мною военно-политических работников, был лихим «воякой», заслуживавшим всеобщего уважения. Люди, как правило, принимали его за китайца. Да это и понятно: от его фамилии и имени на версту пахло китайской интонацией, да и он сам также искусно владел китайским языком, как и родным — корейским. Но он был чистокровным корейцем. В оказание помощи военным и жителям в Северной Маньчжурии он внес свой посильный вклад. Ван, искусно владея китайским языком, везде встречал радушие китайцев. Не без основания Чжоу Баочжун «зарился» на него.

«Надо было бы оставить его в отряде Чжоу Баочжуна, когда он этого домогался…» — думалось мне. Меня охватила такая жгучая душевная боль, что, казалось, все тело, вся душа вот-вот разобьются вдребезги. Я как мог в той обстановке чтил память павших боевых друзей.

— Ситуация была настолько критической, что нам даже не удалось похоронить политрука, — снова послышался голос комвзвода Ким Тхэк Гына, дрожащий от скорби и раскаяния.

«Ведь в Северной Маньчжурии много снега. Так почему же не накрыли его хотя бы снегом?» — чуть не сорвалось с моих уст порицание. Однако разум подавил этот внутренний голос. Разве он, Ким Тхэк Гын, не знал об этом? Насколько же острой была обстановка! Ведь этот добряк, заботливый, даже не смог похоронить своего товарища!

Я опять написал рукояткой маузера на снегу: «Ты запомнил ущелье, где погиб Ван Дэ Хын?»

— Конечно же! Как же мне это забыть? — отвечает Ким Тхэк Гын.

«Ну ладно. Вернемся туда, когда потеплеет, и похороним с почестями», — вновь написал я на снегу.

Вижу, бойцы чуть-чуть передвигают сани вперед, чтобы буквы на снегу не налезали друг на друга.

Но, к сожалению, мы впоследствии не могли возвратиться к нашему боевому товарищу Ван Дэ Хыну. В Тяньцяолине помимо него пало немало других бойцов, чьи тела мы не успели похоронить. При мысли об этом и поныне разрывается моя душа. На сердце и до сих пор лежит камень вечно неоплаченного долга. Чем же мне выразить столь неотступное чувство ВИНЫ?

После освобождения Родины поэт Чо Ги Чхон, завершив свою поэму «Гора Пэкту», пришел с рукописью сначала ко мне. Я стал первым читателем поэмы, слушал, когда декламировал ее автор. Золотые слова, ценные, как жемчужина! Я был просто восхищен, — а это главное, — содержанием поэмы. В ней много строк, трогающих струны сердец людей.

Эти строфы-свидетельство лирического настроения автора. В нем отражается душевный мир Чхор Хо, — он переправлялся через реку Амнок с заданием вести подпольную работу внутри страны, — при погребении маленького Ен Нама, сраженного вражеской пулей.

Когда Чо Ги Чхон декламировал эти строфы, прослезились и поэт и я. При этом думал я о многих и многих Ван Дэ Хынах, о тех, кому не смог насыпать могильных холмов на земле Северной Маньчжурии, думал о бесчисленных Тяньцяолинах. На маньчжурских просторах, на полях и в горах, на берегах рек зарыты в землю останки наших многих предшественников, наших боевых друзей.

Раньше, когда я работал Председателем Кабинета Министров, однажды во время беседы с одним из ответственных работников Министерства просвещения услышал рассказ о следующем эпизоде.

… В один из обычных дней домой к профессору, преподающем у на историческом факультете Университета имени Ким Ир Сена, пришел в гости его боевой друг. Два фронтовика, обрадованные встречей, задушевно вспоминали минувшие времена. У профессора был один-единственный сын, воспитанник детского сада, и гость сразу же сдружился с малышом.