Чтение онлайн

С самого начала бойцы стремились разглядеть что-то таинственное в том, что лошадь японского офицера столь упрямо стремилась перебежать к нам,

— Это животное, видно, чувствует, где корейцы, а где японцы. Узнав, где находятся корейцы, лошадь решительно перешла на нашу сторону.

Так говорили бойцы, по жетону определившие, что лошадь — родом из Кенвона (Сэпер). Другие же выдвигали еще более «достоверные» доводы, оправдывая поведение лошади:

— Японский офицер, видать, всегда жестоко обращался с ней. Если бы не так, она бы не перешла к нам, едва только свалился с седла ее хозяин!

При возвращении в Мацунь с поля брани мы вручили трофейную лошадь одному китайскому старику, чтобы он пользовался ею как тягловой силой. В Цзяньдао широко использовали во время полевых работ не только волов, но и лошадей.

Вскоре после этого старик-китаец пришел к нам и вернул обратно лошадь: «У нее, — говорит китаец, — ноги слишком тонкие и слабые, поэтому нельзя использовать ее как тягловую силу. К тому же она норовистая, привередливая, не подпускает к себе близко. Ее ни укротить, ни подчинить невозможно».

— Что бы то ни было, но этой лошади суждено жить вместе с нами! — говорили мои товарищи.

Беспокоясь о том, что у меня к тому времени обострилась болезнь ног, они предлагали мне ездить верхом, предупреждая: «Наша партизанская война не кончится за один-два года. Так и будешь мучиться с больными ногами, а можешь совсем остаться калекой».

Действительно, в то время болезнь сильно мучила меня, всякий раз была серьезной помехой, когда мы совершали поход. Вероятно, она возникала из-за того, что я с детства много ходил пешком. В период моей деятельности в Гирине ездил порой на поезде или на велосипеде, но в Ванцине, находящемся в постоянной блокаде, нельзя было пользоваться такими благами. Надо было проделывать в день десятки, а то и сотни ли, причем совершая форсированный марш по горным грядам. Такая деятельность в партизанском районе была для меня с больными ногами физическим мучением.

Но и на этот раз я не согласился с предложением товарищей оставить у себя лошадь.

После этого они созвали партийное собрание, на котором приняли решение: с такого-то числа товарищ Ким Ир Сен обязан ездить верхом. Этим же хитроумным решением и командира батальона Рян Сон Рёна тоже обязали ездить верхом. Видать, был заранее учтен тот факт, что если будет решено, чтобы только один я ездил верхом, то от меня последует категорический отказ.

Мне ничего другого не оставалось делать, кроме как повиноваться — ведь это же было решение организации. А в тот день, когда нам впервые пришлось сесть на лошадь, стоявшие рядом товарищи от радости даже захлопали в ладоши.

В коневодческом журнале было записано: «Кенвонское конное ведомство по обучению строевых лошадей». Да, это была вышколенная, стройная лошадь. Порой она принимала пепельный цвет с матовым оттенком, а порой становилась белой, как снег. А ноги у нее были такие тоненькие, как у верховой лошади для скачек. Поэтому когда она мчалась, то напоминала летящую стрелу.

На этой лошади я ездил года два. На ней я ходил в бой, а порой забирался в дремучие девственные леса, куда не ступала человеческая нога. Лошадь вместе с хозяином испытывала все и всякие трудности. Не оттого ли она так часто представляется в моем воображении, заставляя меня впасть в лирические воспоминания.

Каждый новый день начинался у меня с ухода за лошадью. Вставал рано утром, гладил по голове лошадь, чистил веником от пыли. Конечно, вначале у меня не было ни опыта, ни умения заниматься этим делом. Пришлось вспомнить, как мой дед в Мангендэ чистил веником бока смирно стоявшего вола. Ухаживая за лошадью, я следовал примеру деда.

Однако каждый раз, как только веник прикасался к ее бокам, лошадь убегала от меня. Когда я возился с лошадью, по дошел ко мне старик Ли Чхи Бэк и дал мне металлическую скребницу. Будешь, говорит, скрести этим спину лошади и тогда все будет в порядке. Так я сделал — лошадь покорно стояла, упершись ногами в землю.

Прикрепляя седло на спину лошади, я неожиданно нашел между кожей и фланелью седла какой-то узелок. В нем оказалась небольшая записная книжка, своего рода «коневодческий журнал», металлическая скребница и щетка, тряпки, железная палочка с заостренным кончиком и другие предметы. О способах применения скребницы, щетки и тряпок можно было догадаться, но никак нельзя было взять в толк способ применения железной палочки с заостренным, как операционный нож, кончиком.

Я взял железную палочку и подошел к лошади. Что за чудо! Белая лошадь, как цирковая, вскинула одну ногу. Это, несомненно, означало какую-то взаимосвязь между железной палочкой и копытом. Но я никак не мог догадаться, что же это могло значить.

Лошадь, как бы сожалея, вертелась вокруг меня, а затем подошла к колу, вбитому в землю поодаль, и поставила на кол одну из передних ног. В щелях между подковой и копытом была уйма грязи, кусочки камней и соломы.

Я выковырял все это железной палочкой. И тогда лошадь поставила на кол другую ногу, устремив на меня лукавые глаза.

Таким образом я постепенно, хотя и наугад, приобретал навыки обращения с лошадью. Как раз в это время приехал из Кореи к родственникам в Сяованцин работник коневодческой селекционной станции. Он раскрыл для меня многие приемы ухода за лошадью, а также обучил искусству верховой езды. По его словам, лошади не любят, когда на их шерстяной покров садится пыль, когда в щели копыт попадают осколки фарфора или стекла. Поэтому раза два в день следует обдавать их чистой водой, очищать и скрести, смазывать маслом, своевременно извлекать из копыт грязь и мусор. Особенно, утверждал он, надо быть внимательным, когда лошадь мокнет под дождем или потеет. Тогда надо тщательно очищать ее от влаги.

Самое главное из кормов для лошадей — это сено и овес. Ячмень и соевые бобы тоже неплохие корма. Как человеку, так же и лошади нужно каждый день съедать небольшое количество соли, а после непомерного физического напряжения не следует поить ее слишком большой дозой холодной воды. Вот такими были секреты ухода за лошадью, которые подсказывал мне тот работник селекционной станции.

В ходе повседневного ухода за лошадью и поездок я невольно подружился с ней. Она всегда покорно выполняла все мои требования, подчинялась моей воле. По одному только моему взору или движению моей руки она угадывала, что ей следует делать, и делала то, что надо. Такая ее догадливость удивляла меня.

В норове, в движениях лошади часто наблюдались случаи, представляющие собой своего рода высокую надрессированность и даже художественно завершенную красоту, своего рода индивидуальность. Порой мои товарищи диву давались — ведь это же лошадь, а не человек?

Однако лошадь была не только умной и верной седоку, но и норовистой. Она никогда не позволяла другим, кроме хозяина, трогать себя или же садиться кому бы то ни было в седло. Если какой-то недобрый человек пытается брать под уздцы или же садиться в седло, лошадь начинала вертеться вокруг, не подпускала к себе, а порой даже норовила ударить его задней ногой или укусить зубами.

Однажды Чо Валь Нам хотел было сесть в седло, но у него ничего не получилось. Сначала он, поставив лошадь у деревянных мостков крытой террасы, потихоньку чистил ее скребком, а затем рывком, неожиданно вскочил в седло. Как только лошадь почувствовала тяжесть седока, она рванулась в сторону, мой ординарец полетел на землю.

Проглотив горькую «пилюлю», Чо Валь Нам придумал новый, из ряда вон выходящий прием верховой езды. А заключался он в следующем: он ставил лошадь в навозную яму, в которой ноги вязнут по лодыжки, пытался неожиданно вскакивать в седло, когда лошадь пасется. Но никакие выдумки не помогли ему. И на этот раз седок распластался в грязи.