Чтение онлайн

— И здесь она ездит на коне?

— Слыхал, но сам еще не видел.

— Знаете, хотела стать кавалеристом в революционной армии и с особой одержимостью училась ездить верхом. Девушка смелая, очень усердная.

— Значит, мы, люди Ванцина, не ошиблись, открыли «золото». А не жаль было вам, людям Северной Маньчжурии, отпускать ее к нам?

— Причем тут жаль! Семья-то у нее в Северной Маньчжурии, но это я ее подбил пойти в Восточную Маньчжурию. Ведь Цзяньдао — это же центр революционной борьбы в Маньчжурии! Я говорил ей: «Хочешь по-настоящему заниматься революцией, иди в Ванцин, там опорная база, установлен народный мир. Я возлагаю на Цзяньдао большие надежды. Хочу там работать».

Пань оценил Восточную Маньчжурию как главный очаг корейской революции. За это я был благодарен, но в то же время чувствовал неловкость. Беспокоила меня мысль: что жеонможет подумать о революционной борьбе в Цзяньдао, если узнает о левацком безрассудстве в партизанских районах? Конечно, пока что я не знал политических идеалов Паня и его позиции в отношении политических установок. Репутация о нем, как о человеке широкого политического кругозора и опытном борце, еще не говорила, что он обязательно займет позицию против левачества.

Однако я больше всего принимал во внимание оценку Ван Жуньчэна и Чвэ Сон Сук о Пане. Они неоднократно заверяли меня в том, что Пань — человек, свободный от всякой предвзятости по отношению к нижестоящим, он многоопытный работник, умеющий решать вопросы в любом случае справедливо и продуманно, следуя собственным убеждениям. К тому же было весьма приятным и мое первое впечатление о нем. Тот первый день нашей встречи закончился лишь несколькими официальными приветствиями. Обещали друг другу встречаться потом и вести серьезные беседы по коренным проблемам. На этом и разошлись.

Гость из Коминтерна приехал к нам в неудачно выбранное время. Как раз тогда мне пришлось идти в бой, возглавив отряд. Нужно было отразить волнообразную атаку карательных войск, насчитывающихся несколько тысяч штыков.

— Разрешите мне пойти с вами в бой, — обратился ко мне Пань. — Дайте мне, пожалуйста, что-нибудь вроде ружья. Раз приехал в Восточную Маньчжурию, то мне, посланцу Коминтерна, не пристало вернуться обратно, не побывав на поле боя. Из-за этого я могу умереть от раскаяния. Неужели вы не можете разрешить мне участвовать в бою хотя бы один день? — упорствовал Пань и хотел было следовать за уходящим отрядом.

— Товарищ Пань, пуля не разбирается, кто посланец Коминтерна. Побывать на поле боя вполне сможете в будущем, а сегодня вам лучше бы отдохнуть с дороги, — подытожил я наш разговор, отправляясь в бой.

Враги, окружив Сяованцинский партизанский район с трех сторон, отчаянно атаковали нас три дня подряд. Мы вели упорные оборонительные бои, отражая вражеские атаки. При этом наносили противнику чувствительные удары. После неоднократной атаки враг отступал, оставив на поле боя сотни трупов. В этой операции войска карательного отряда, воспользовавшись завесой весеннего тумана, пробирались тайком в партизанский район в направлениях Гуаньмыньлацзы (Каменные ворота) и Острой горы и разыгрывали трагикомедию — перестреливались между собой. Этот «наблюдательный бой» длительное время был темой разговоров среди жителей Сяованцина. Узнав об этом, и Пань громко рассмеялся.

Появление Паня вызывало у людей Вандина различную реакцию.

Те, кто воспринимал левацкую советскую линию как политическую установку Коминтерна, даже чихали и зевали, говоря образно, согласно указаниям Коминтерна. Сейчас они стали надеяться на его поддержку, считая, что появление Лаопаня, безусловно, послужит неплохим поводом, позволяющим приклеивать сторонникам линии на создание народно-революционного правительства ярлыки «правых элементов» и принять к ним меры воздействия, с тем чтобы они больше не поднимали вопросов о формах власти.

А те, кто порицал курс на создание советов как левацкий загиб и упорно стремился к установлению новой формы власти согласно линии на создание народно-революционного правительства, предчувствовали опасение, как бы не была отвергнута Лаопанем их позиция, как противников советов. В таком случае можно было даже получить взыскание со стороны Коминтерна. Поэтому они внимательно следили за действиями представителя Коминтерна. Многие из них предупреждали, что появление Паня послужит поводом для осложнения ситуации в партизанских районах, где только что началось свертывание курса на создание советов.

Если первые заблаговременно произносили победные возгласы, то последние переживали чувство тревоги за возможные неудачи. Такая психология людей объяснялась тем, что и те и другие абсолютизировали авторитет и компетенцию Коминтерна. Для них Коминтерн, который вправе был объявить роспуск любой партии и осудить преступление любого человека, был грозным органом, равным международному «Верховному суду». Они считали, что Коминтерн может то ли спасти жизнь любому революционеру, то ли беспощадно казнить его.

Появление Паня насторожило весь партизанский район. И я каждую минуту испытывал вокруг себя до предела накаленную атмосферу.

Какую позицию займет Пань по отношению к нашим поступкам, к поступкам тех, кто противопоставил курсу на создание советов линию на создание народно-революционного правительства, противоречащую директивам Коминтерна, тех, кто осудил советские мероприятия как левацкое безрассудство? Все это, конечно, стало вопросом, представляющим всеобщий интерес.

Исходя из интересов революции, я с одобрением отозвался о мерах Коминтерна, который направилсвоего посланца в Восточную Маньчжурию, где народ утопал в слезах из-за левацкого произвола. Поводом для таких рассуждений явилось то, что в условиях, когда противостоят друг другу курс на создание советов и курс на создание народно-революционного правительства, когда каждый из них пытается доказать свою правоту, появление Паня, несомненно, разрешало бы сложную ситуацию, давая приговор — что «да», а что «нет».

Не было, конечно, никакой гарантии, что Коминтерн окажет поддержку нашей позиции. Но я все же был готов выразить протест против потока директив Коминтерна, Маньчжурского провинциального парткома и других организаций, не соответствующих реальным условиям опорных партизанских баз. Вместе с тем, у меня в сердце уже созрела решимость начать теоретическую борьбу в случае необходимости, лишь бы исключить ультралевацкий уклон, наблюдавшийся в ходе осуществления советской линии и борьбы против «Минсэндана». У меня и в помине не было тревоги по поводу возможного взыскания или боязни каких-либо санкций. Одним словом, думал, что пришла пора всему вынести окончательный приговор.

Не исключал я и такое предположение: к тому времени некоторые товарищи, которые недовольны были положением в Восточной Маньчжурии, обратились в Коминтерн с просьбой помочь разобраться в сложной ситуации. Получив эти письменные жалобы. Коминтерн, видимо, решил направить в Восточную Маньчжурию корейца Паня, ибо там много проживало корейцев. После и он сам заверял меня в том, что в Коминтерн фактически поступили такие жалобы.

Когда мы возвратились с боя за оборону Сяованцина, Пань опять навестил меня. Его лицо уже не было таким светлым, каким я видел его в первый день нашей встречи. Внешне он улыбался, но, как мне казалось, был взбудоражен, силился не выдавать своих тяжелых душевных переживаний. Я догадывался, что он наконец-то вышел на перекресток суровой действительности, где сосредоточились сложные клубки политической философии. Видимо, между Панем и Тун Чанжуном уже было столкновение по теоретическим вопросам, касающимся политической линии.