В вокзальной суете
Шрифт:
Лучше и, главное, короче я не смогу рассказать вам о моем отношении к старым письмам, чем в моей балладе, которую я написала 12 июля 1993 годы, в день рождения моей сестры, Наполовой Зои Ивановны, и посвятила ей.
Когда мне бывает очень обидно, и небо в овчинку, и солнце в оконце, когда мне бывает очень стыдно, и все возвратить, исправить хочется, бывает — вокруг ничего не видно: ни света, ни выхода — мрак и туман — я письма читаю, старые письма, одно за другим, как прекрасный роман. И светлое чувство, и добрые мысли, и сладкая боль, и душевная дрожь — все это из них в одночасье выплеснет и горечь утопит… Тогда ты поймешь, что эта любовь твоих корреспондентов, а может быть только красивая ложь, прекрасная музыка их комплиментов — твое! Не утратишь его, не вернешь… Читайте, читайте старые письма и с болью черты дорогого лица не бойтесь увидеть. Далекое — близко. Душевная боль очищает сердца. ПОСЛЕДНИЙ ЛИСТОК
Ветреной ночью стучат мне в окно голые ветки с листвой неопавшей. — Что тебя держит, листок запоздавший? И почему не упал ты давно? Не облетел золотым листопадом, в танце прощальном тихо кружась. — Мы задержались — значит, так надо, значит, подумал кто-то о нас. — Скажи, почему ни осенняя буря, — ни снегопад, ни трескучий мороз — не унесут тебя? С ними поспоря, — ты остаешься, будто примерз. — Кто знает, кто знает промысел Божий? — Может, оставлен я на земле, чтобы тебе иль кому-то похожему напоминать о содеянном зле. Напоминать, твою совесть тревожить, голыми ветками в окна стуча. Чтобы хоть так на земле не умножить зло, что вершится порой сгоряча. Л. К. Золотая осень обещала бабьим летом сердце согревать. Отчего ж ты, осень, не сказала, что тепло то надо воровать? Отчего ты горечи полынной примешала в сладкое вино, и тревожным стуком ночью длинной понапрасну мне стучишь в окно? Ты — мое ворованное счастье. Никому тебя не показать. Счастье ты мое или несчастье — не могу сама никак понять. РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА
Давным — давно в Италии, в Вероне огнем любви два сердца, два крыла вдруг вспыхнули. Потом в предсмертном стоне та птица рухнула… Любовь ее сожгла. Да, так бывает. Редко. Беспощаден ее огонь. В нем плавится металл. Смертельный риск такой любви громаден. Но кто из нас об этом не мечтал? * * *
Поселилось во мне одиночество, когда я потеряла дитя. Тяжко жить. Плохо жить. Жить не хочется! Больше не назовет тебя ни одна душа на свете словом «мама». Чужие дети, а за ними чужие внуки, может, сядут ко мне на руки, лед растопят в моей душе… Но не весь. И тогда уже назовут по имени — отчеству. Как сиротство мое. Одиночество. Поделиться с друзьями: